— Что делать? — Исламбек выпрямился, тронул рукой мокрый потолок. — Как ты думаешь, Алигейдарбек, спасут их пятьдесят рублей?
— Да, да! Ты прав, дорогой. Это чудовищно. — Ширвани решительно обернулся. — Эй, Гена! Ну-ка, бегом за фаэтоном. Слышишь? Бегом!
Гена стремглав бросился к выходу. Он ни о чем не спросил, будто давно ждал этой волшебной фразы: «Беги за фаэтоном!». Он торопился, чтобы успеть, пока не исчезло чудо.
За два часа все было устроено. Гену и Лизу поселили в самой солнечной комнате просторной квартиры Ширвани. Поэт был растроган. Эмилия Викторовна, принимавшая горячее участие в переселении, решила подождать врача. Уложив в постель выкупанную Лизу и глядя в ее обескровленное личико, она никак не могла успокоиться.
— Господин Ширвани, ваша готовность помочь детям заслуживает восхищения. Их надо учить, чтобы они выросли грамотными, интеллигентными людьми…
Приехал врач. Тщательно осмотрев Лизу, он нашел, что основной недуг — истощение. Он не сказал, однако, ничего определенного, осторожно намекнув, что не следует терять надежды.
Как только за врачом закрылась дверь, Ширвани и Исламбек растерянно переглянулись. Питание и лекарство — понятно, с этим они управятся. Но кто будет ухаживать за девочкой? Эмилия Викторовна не колебалась.
— Если позволите, я возьму это на себя. — Предложение было встречено с таким энтузиазмом, что Эмилия смутилась. Чтобы скрыть смущение, она заговорила особым, шутливо-серьезным тоном строгой классной дамы. — Итак. Мы имеем кучу рецептов и два гроша надежды. Срочно нужно в аптеку и на базар. Этим я попрошу заняться вас, господин Ширвани. Гена вам поможет. А вы, Исламбек, пожалуйста, посидите возле девочки. Я пока постираю ее белье и предупрежу своих. Я живу недалеко. Да, у чужих. Но эти чужие мне ближе родных!
Алигейдарбек и Гена отправились на рынок. Исламбек устроился в кресле возле притихшей Лизы. Эмилия, взяв одежду девочки, ушла в кабинет, где стоял телефон. Девочка лежала неподвижно, не поймешь — спит или нет, веки опушены. Только ручонки, неправдоподобно тонкие, судорожно дергались на одеяле.
Много тяжелого довелось видеть Исламбеку, но разве сравнишь это с болезнью ребенка… В какой-то момент ему показалось, что девочка перестала дышать. Он вскочил, нагнулся к запекшимся, в трещинках губам. Нет, слава аллаху, ресницы дрогнули, на виске пульсирует жилка… Он сел в кресло и позволил себе расслабиться. За дверью послышались быстрые шаги. Исламбек прикрыл веки и в овальном зеркале над мраморным амуром увидел отражение Эмилии. Глаза ее сияли, из прически выбилась прядь. Она подошла к ребенку, поправила одеяло, постояла перед Исламбеком…
— Спите? — спросила шепотом.
Он не ответил, незаметно подсматривая в зеркало. А-а-а… Трогаешь погоны? Только сейчас заметила. Думай, милая, думай. Я ведь о тебе тоже ничего не знаю. Кто ты? Барышня с курсов, играющая в благотворительность? Или действительно душевный человек? Мало я видел добреньких девиц, брезгливо пробегающих мимо коек с умирающими солдатами. Откупались деньгами и подарками… Стоит холодная, настороженная, губы покусывает. Не будь этих несчастных детей, наверно, давно хлопнула бы дверью. Впрочем, к чему продолжать эту нелепую игру? Он открыл глаза.
— Эта форма — остаток былой роскоши.
— Ах! — вскрикнула Эмилия Викторовна. — Как вы меня напугали! Я думала — спите.
— Нет. Подглядывал за вами. — Он кивнул на зеркало. — А потом стало неловко. Вы уж извините. Дозвонились?
Эмилия села напротив — напряженная, недоверчивая.
— Да. С Юттой говорила, дочерью хозяйки. Мы с ней друзья. — Отвела взгляд в сторону, поиграла часиками на цепочке. — Знаете, она рассказала петроградские новости. Представляете, чернь бунтует! Сброд солдат и рабочих устроил демонстрацию. Казаки и юнкера открыли по ним огонь. Спасибо Керенскому. Временное правительство, наконец-то, заняло принципиальную позицию. Народ — это стихия. И управлять им надо… — она сжала руку в кулачок, — жестко!
Исламбек даже глаза протер: «Вот так штучка! Расстреляли голодных рабочих, а она… Какой же идиот! Раскис».
Он встал и застегнул китель.
— Вот что, барышня. Вы тут сами с поэтом разбирайтесь, а мне пора…
Исламбек не заметил, как лукаво сверкнули золотистые искорки в ее глазах.
— Нет, нет. Одна? В чужом доме? И потом… Мне надо с вами посоветоваться. У меня в Петрограде сестра. Я хотела… Я обещала скоро приехать. Но эти несчастные дети… Как вы думаете?
— Я вам не советчик, барышня. Очень сожалею. Если желаете, могу проводить.