— Что? Да ты знаешь, кто я?
— Знаем, знаем! — крикнули из толпы. — Ты там потише.
Поднялся лидер «Мусавата».
— Братья, мусульмане! Это говорю я, Мамед Эмин. Понимаю, что среди вас почти все большевики. И все-таки, как единоверец, как ваш брат, я должен открыть вам глаза на происходящее… Россия — русским, Азербайджан — мусульманам! Пусть они решают свои дела, а мы как-нибудь решим свои. В России — единовластие. Большевики разгромлены. Их преследуют. Ищут Ленина. Вот о чем должны были сказать вам господа Шаумян, Азизбеков, Фиолетов. Они могут молчать, иронизировать или смеяться, но от правды им не уйти. Так, господин Шаумян? Что-то сегодня мы вас совсем не слышим. Лично я уважаю и вас, и господина Азизбекова, но скрывать правду перед братьями не могу. Не имею права!
Рабочие притихли, ждали ответа. Шаумян поднялся на подмостки. Задумчиво осмотрел собравшихся, тронул бородку, грустно улыбнулся.
— Мы от товарищей ничего не скрываем, это велит нам партийный долг. Но так информировать о событиях может, пожалуй, только господин Расул-заде. Каково жить под «временным» знают все на собственной шкуре. Знали и те пятьсот тысяч безоружных демонстрантов, что вышли на улицы Петрограда. Они требовали лучшей доли, требовали обещанной демократии, обещанных прав и куска хлеба. Им надоели война, нищета, голод. Им надоели безработица, демагогия, неравное распределение благ. Шли рабочие и солдаты, женщины и дети… Вместо оружия — лозунги, плакаты. Демонстрация была стихийной. Но теперь им все разъяснили свинцовыми строчками, казачьими шашками в нагайками…
Он помолчал. Все напряженно ждали.
— Да, сейчас наступил новый этап в борьбе за победу пролетарской революции. Да, власть временно оказалась в руках Керенского. Да, Советы с их эсеро-меньшевистским руководством превратились в придаток буржуазного правительства. Меньшевики и эсеры предали народ и перешли в лагерь махровой контрреволюции. Они решили убить вождя мирового пролетариата — товарища Ленина. Однако, несмотря на репрессии, большевики не разгромлены. Они ушли в подполье. Они готовятся. Если февраль сверг царя и дал власть буржуазии, то второе революционное выступление передаст власть в руки трудящихся.
В толпе аплодировали, свистели, кто-то запел «Интернационал». Что-то кричали, яростно жестикулируя, Расул-заде, Саакян, Айолло… Их не было слышно. И они, торопливо выбираясь из кольца рабочих, садились в фаэтоны и уезжали. Вслед им несся подхваченный полуторатысячной толпой гимн.
Мешади Азизбеков поднял руку.
— Только теперь я понял, какая же эта великая сила — дружба! Когда человек может верить другому человеку без оглядки. Трудно говорить, слов не хватает… Сколько хороших людей умолкло, так и не изведав простого человеческого счастья. Давайте, друзья, помолчим… Пусть эта минута укрепит наше единство, наше мужество, нашу решимость. Придет время, когда нам будут завидовать потомки. Великое время, когда людям придется заглядывать в словарь, чтобы понять значение таких слов, как голод, несчастье, слезы…
Глава X. Большевичка
Расстрел безоружных демонстрантов в Петрограде вызвал гнев и возмущение пролетариев всей России. Двоевластие кончилось.
Забурлил стихийными митингами и Баку. Политические партии разных оттенков ожесточенно нападали на большевиков. Но рабочий Баку был настроен слишком революционно. Методы Керенского здесь не могли пройти…
Последнее время Исламбек возвращался поздно, уставший и возбужденный. Часто заходил Аслан и они, закрывшись в комнате, о чем-то секретничали. Ширвани не обижался. Он был рад, что у его друга появилось серьезное занятие. А в том, что оно серьезное, Ширвани не сомневался. Он хорошо знал друга.
Ширвани и сам редко сидел дома. Бродил по городу, бывал в кварталах бедняков, на базарах и промыслах. Взгляд его стал зорче, глаз острее. Его, как и Исламбека, возмутили события в Петрограде. Он написал стихи, полные любви к простым людям. Людям, которые многое могут вынести. Но только до поры.
Постоянно бывая на митингах, он получил возможность познакомиться с лидерами партий: Григорием Айолло, Львом Уманским, Михаилом Садовским, Сако Саакяном, Гайком Тер-Каджарянцем, Абрамом Гюльдаханяном, Сергеем Мелик-Йолчаном, Али Марданбеком Топчибашевым, Мамед Эмином Расул-заде…
Он внимательно слушал и все больше проникался доверием к большевикам. Трудно, медленно, но неуклонно он проникался сознанием правоты тех, кто шел за Шаумяном, Азизбековым, Наримановым, Джапаридзе.
Как-то вечером, когда Исламбек и Ширвани возвращались с очередного митинга, их встретил у ворот конюх Али Гулу. Он протянул телеграмму. Из селения сообщали, что старый Асадбек Ширванский тяжело болен и просит, чтобы сын немедленно приехал.