Однажды поздно вечером Исламбек увидел в подъезде Генку. Мальчик кинулся к нему и, радостно обняв, повис на шее. А у самой двери, куда донес его Исламбек, он сердито спросил:
— Дядя Ислам, почему вы все время куда-то уходите? Тетя Миля знаете как боится!
— Чего боится? Мышей?
— Нет, за вас боится. Один раз даже плакала. Думала, я не видел. Все время в окно смотрит. А как увидит вас, в нашу комнату бежит.
Исламбек потоптался на месте, потрепал Генку за волосы.
— Ишь ты, рыжик.
Эмилия Викторовна отдавала детям все свободное время. Читала, учила писать, занималась с ними немецким и французским. Когда Лизе стало лучше, она сшила ей нарядное платье, и по воскресеньям, к восторгу детей, все чаще ходила с ними на бульвар.
Откровенно говоря, Исламбек ее побаивался. Он давно знал, что любит ее. Знал и другое — у него нет ни малейшей надежды на взаимность. Потому он и дома старался бывать реже. Он вздрагивал, слыша ее смех, голос, терялся, когда она улыбалась.
После разговора с Генкой он долго не ложился. Ерунда, конечно. Ну, кто он такой? Ширвани, действительно, личность. Поэт милостью божьей.
Он давно понял, что тот давний разговор о расстреле был экзаменом. Много раз, находясь в боевом охранении, он видел ее на митингах рядом с Шаумяном и Джапаридзе. Она стенографировала речи на собраниях и митингах, готовила отчеты для большевистских газет. Однажды он слышал ее выступление среди рабочей молодежи в Черном городе. Как он волновался за нее. Господи, о чем она думает до полуночи, ожидая его возвращения. Болван, эгоист…
Давно надо бы поговорить с ней. Но что он скажет? О своей работе говорить он не имеет нрава. Никому! Об этом его предупредили Джапаридзе и Тер-Габриэлян. Сейчас он возглавляет боевое звено, ходит на явки, получает листовки, литературу. Что же ей сказать? Ах, черт, ситуация…
Она тоже не ложилась. Он зашел на кухню, где она готовила ужин.
— Эмилия… Викторовна! Ради бога, извините, что я доставляю вам столько волнений. Но я… Как бы это объяснить… Что вы молчите? Я понимаю, вы сердитесь на меня и имеете на это право.
— Что вы, Исламбек, я на вас не в обиде. С чего вы взяли? Лучше берите чайник и пойдем в столовую пить чай. Да, не забудьте сахарницу.
Проклиная свое косноязычие, он взял, что полагалось, в пошел в комнату. Потом они сидели и мирно пили чай. Исламбек угрюмо молчал. Эмилия, незаметно поглядывая на него, терялась в догадках. Что с ним? Может, ему не по душе мое присутствие? Все-таки я русская. Пожалуй, зря я согласилась. Но Ширвани так просил. Господи, застыть можно от этого ледяного молчания. Нет, так нельзя.
Она отодвинула недопитый чай.
— Исламбек! Я ухожу. Так будет лучше для нас всех. Детей заберу позже. Вот договорюсь с хозяевами…
Исламбек, занятый собственными мыслями, кивнул. Потом до него дошел смысл ее слов…
— Что? Что вы сказали? Как ухожу? Куда?
Он так взглянул на нее, что сердце Эмилии забилось. Она почувствовала, что краснеет — сильно и неудержимо.
Исламбек смотрел на нее. Он должен, наконец, сказать… Губы пересохли. И вдруг он просто шагнул к ней, обнял за плечи.
— Я не умею говорить. Я могу воевать, могу защитить тебя от опасности. Я люблю тебя! Люблю и не знаю, что будет со мной…
Глаза Эмилии были совсем близко. Так близко, что ом задохнулся. Она сказала:
— Ислам…
Исламбек прижал ее к себе. Наверно, ей было больно, но она улыбалась. Почему-то они оказались у раскрытого окна. Ветер с моря играл белым шелком занавески, кутая Эмилию в подвенечный наряд. Небосвод до самого горизонта был усыпан блестками звезд. Косым серпом висела над ними любопытная луна.
Они никому ничего не говорили. Просто им очень хотелось, чтоб всем вокруг было так же хорошо.
Первым догадался Аслан. Он долго и внимательно рассматривал Исламбека, потом хмыкнул.
— Послушай, бек. У тебя появились крылья. Ты не ходишь, а это самое… летаешь. Вот так.
Он приподнялся на цыпочки, раскинул руки и, мелко семеня, проплыл по комнате. На лице его сияла блаженная улыбка, глаза закатились.
Сначала не выдержал Исламбек, за ним прыснули товарищи. Словно пораженный смехом, Аслан застыл на месте и вдруг упал на колени перед Карабаглы.