Он помолчал, собираясь с мыслями, отхлебнул «нарзан».
— Есть у нас в городе кучка бунтарей, сбивающих людей с толку своими разбойничьими речами. Не понимаю, господа, куда исчезла власть? Кто такие эти Шаумяны, Джапаридзе, Азизбековы или этот… Фиолетов? Кто? Люди без стыда и совести, продавшиеся российским большевикам. К чему призывают они наш народ? К оружию! К уничтожению меня — старика, вас, почтенные беки. Всех нас. Они душат нас этими своими договорами. Что плохого мы сделали народу? Почему, спрошу вас, я, старый человек, проживший на своей земле семьдесят пять лет, должен ходить под охраной, ожидая, что кто-то придет и убьет меня?
Я построил фабрику, поселки, заводы, имею промысла, земли, банки, дома и гимназию… А театр? Для кого все это? Разве для меня? Для народа. Чтобы люди имели кусок хлеба, могли жить в моих домах, учиться в моей гимназии и ходить в мой театр. Не стану отрицать, у них нелегкая жизнь. Но у кого она сейчас легкая? Пора обезглавить дэва, дабы потом он не сожрал нас. Срубить все его головы и прижечь шеи перцем, чтобы новые не вырастали. Думаю, все меня понимаете? — Гости зааплодировали. — Не буду утомлять вас, но повторю… Мы обязаны сегодня думать о завтрашнем дне, иначе будет поздно.
Тагиев повернулся к генералу и обратился прямо к нему:
— Извините, ваше превосходительство, но долг повелевает спросить и вас. Почему вы не проявляете твердость? В Петрограде же решились! Нет войска? Дадим! Дивизию дадим. Пусть дикую, необученную, но дадим. Денег нет? Дадим! Слава аллаху, все, кому дороги честь и достоинство, готовы пойти на жертвы. Разве мы в чем-либо отказываем? Нет. А чего просим мы? Защитить нас от кучки бунтарей. Не понимаю, кому будет легче, если не станет меня, или, скажем, уважаемых Асадуллаева, Ага Мусы… Мне стало известно, что рабочие готовы начать забастовку. Бросить работу… Давайте решать, пока это еще возможно.
Он умолк и жадно глотнул воду. По залу прокатился гул. Поднялся градоначальник Яков Смирнов.
— Господа, я искренне уважаю почтенного Гаджи Зейналабдина и, присоединяясь к его глубоко выстраданной речи, просил бы здесь присутствующих членов исполкома общественных организаций прекратить анархические призывы с трибун. Ваша не всегда продуманная агитация подрывает власть. Посмотрите, во что превращается наш город! Очаг заразы. А насчет забастовки… Мы тоже готовимся. Но и вы не подрывайте власть!
— Не подрывать власть? — перебил Тагиев. — Ай, молодец! Ай, начальник города! Нам в спину суют нож, а мы их уговариваем, проявляем вежливость. Кто только придумал эти слова: «эксплуатация», «революция», «колдоговор»? Кто, какой шантан!
— Маркс, — подсказал кто-то из зала.
— А-а! Знаете! Почему же не заставите его закрыть рот? Что нужно? Скажите. Все дадим. Эх, помню я генерал-губернатора Нокашидзе. Железный был человек. Посмотрите, какие у вас казаки, господа военные. И сабли есть, и карабины. Только действуйте, на то вы и власть.
Смирнов не ответил. По залу снова прокатился шум. Теперь уже все поняли, что это не просто званый вечер с ужином, а совет. Поднялся генерал.
— Господин Тагиев прав. Хотя в Баку положение особое. Большевики зарвались. Их действия переходят все границы. Однако захват власти военными, то есть переворот, о чем, как я понимаю, говорил господин Тагиев, дело серьезное. И говорить об этом надо не за столом… — Он многозначительно улыбнулся.
— Мы готовы, — объявил Тагиев, не дожидаясь перевода. Он знаком подозвал Топчибашева и отдал распоряжение. Заиграл оркестр. В зале появились дамы. Начались танцы.
В атмосфере общего веселья мало кто заметил, как в кабинет хозяина прошли генерал, градоначальник, еще несколько человек.
Офицеру по особым поручениям при градоначальнике Исламбеку Карабаглы было приказано далеко не отлучаться.
Исламбек вернулся на рассвете. Дверь открыла Эмилия. Он торопливо увлек ее в самую дальнюю комнату, кабинет Ширвани.
— Не сердись. Не мог раньше. Дай стакан воды. Нужно сообщить нашим нечто важное.
Эмилия внимательно выслушала рассказ Исламбека.
— Все, что тебе удалось узнать, в сущности, не ново. Правда, кое-какие детали настораживают. Положение в городе обострено до предела.
— Я только сегодня понял, как они нас ненавидят.
— Представляю. Главное теперь разъяснить рабочим обстановку.
— Да, но не все поймут. Тысячи людей готовы ради куска хлеба терпеть все. Им не до митингов. Им нужно выжить. Армянский совет вооружен до зубов, своей властью обыскивает и арестовывает людей. Его маузеристы нагоняют на людей такой страх, что в пору бежать куда глаза глядят. А куда бежать беднякам? Мусульманский совет тоже вооружается, тоже играет на национальных чувствах. А возьми русский совет во главе с моим благодетелем Подшибякиным. Это же гнездо монархистов. Эх, что говорить! — А ты говори, говори…