— Все! Ухожу домой. В деревне голодают. А у меня там дочь. Не осуждай, бек. Иначе не могу. Да и тебе желаю выздороветь и вернуться к тем, кто тебя ждет. Прощай! Пока в Шемаху, а там посмотрим… А тебе спасибо. По-человечески относился к солдатам… Ладно, пошел… Да, забыл. Ребята послали, — он протянул небольшой узелок. — Тут немного орехов, винограда. Поднимайся скорей.
В палату заглянула сестра в кокетливо повязанной косынке с красным крестом.
— Вам пора.
— Сейчас!
Аслан поднялся и осторожно пожал протянутую Исламбеком руку.
— Прощай!
— До свиданья, друг Аслан. Спасибо тебе за все. За жизнь спасибо. И будь осторожен! Все-таки сам уходишь…
После ухода Аслана Исламбек долго лежал, уткнувшись в стену. Томили предчувствия. Он не заметил, как уснул. Во сне пришла к нему Багира. Спела что-то грустное и, словно испугавшись, поцеловала его в лоб. Она уходила медленно, медленно. Потом Исламбек увидел ее на фаэтоне в свадебном наряде… Он протянул руки и проснулся в холодном поту… Багира! Жизнь отдам за тебя. Только жди!
Глава II. Возвращение
Утренний поезд из Елизаветполя прибыл с опозданием на три часа. Паровоз со скрежетом подполз к перрону, выдохнул остатки поредевшего пара и замер. Все вокруг засуетилось, заголосило, затопало. В этом живом муравейнике не сразу можно было различить жандармов. Орудуя плечами, они продвигались сквозь толпу, внимательно ощупывая взглядом каждого мужчину. Над всей этой суматохой носились воробьи, стремительно пикируя на груды сваленных мешков и ящиков.
Прапорщик Исламбек Карабаглы, ехавший в классном вагоне, спрыгнул со ступеньки, едва не сбив пробегающего солдата. Солдат виновато вытянулся.
— Что происходит?
— Дезертиров ищуть, ваше благородие! — взахлеб, не переводя дыхания, тараторил взмокший солдат. — Воевать не хочут. Ну а здесь их на крючок, стало быть…
— Ладно! Ступай.
Солдат сорвался и побежал, испуганно оглядываясь.
Исламбек не догадался, что разговаривал как раз с одним из дезертиров. Он вообще смутно представлял обстановку, которая царила в этом настороженном, скрыто кипящем шестнадцатом году.
Чуть прихрамывая, Исламбек двинулся к выходу в город. Жандармы его не интересовали, в кармане форменной куртки лежал документ, свидетельствующий о том, что прапорщику 14-го кавалерийского эскадрона Карабаглы предоставлен краткосрочный отпуск.
Он вышел на многолюдную Балаханскую, проводил глазами забитую конку и двинулся к Куба-мейдану — к дому, где жила Багира. Вот он шумный «толчок»: разноязыкое скопище торговцев и покупателей, картежных шулеров и воров, маклеров и праздных зевак. Все это теснилось, двигалось, кричало, расхваливало свой товар в узком лабиринте лавок, над которыми вился дымок уличных мангалов.
Исламбек с трудом пробился к базарному ущелью, глухие стены домов теснились здесь до самой крепости. Да и людская толпа напоминала улей: беготня, давка. Со всех сторон неслись выкрики:
— Ай, смотрите, какие яблоки! Крупные. Сочные… Подходи, выбирай!
— Кому гранаты? Сладкие, как мед, гранаты… Геокчайские!
— Пейте, господа, вино. Не пожалеете. «Матраса»! «Шемаха»! «Нахичевань»! Не вино, кровь земли… Подходите-подходите, господа.
— Ай, кебаб кому… Тендир чурек… Свежий шашлык. Джызбыз — пальчики проглотишь…
Прапорщик дошел до угла Азиатской и огляделся. Ничего не изменилось. Будто и не было этих двух тяжелейших военных лет. Как и прежде, старые клячи тащили дребезжащую конку, кричали пассажиры, отгоняя застрявших на рельсах флегматичных верблюдов. Все так же слонялись по базару недоверчивые сельчане, осторожно прицениваясь к товарам, равнодушные городовые лениво наблюдали за толчеей.
Шевельнулась обида. Он был лишним в этой пестрой, вопящей толпе. Кому он нужен, усталый прапорщик, раненый под Эрзинджаном и удостоенный за храбрость георгиевского креста? Три месяца в лазарете, заполненные болью, запахом бинтов, стонами умирающих… Что ж, назло вот этим он выжил, вернулся и стоит в двух шагах от домика, где его ждут.
Исламбек докурил папиросу и двинулся дальше. На углу Карантинной стояла группа солдат. Завидев прихрамывающего прапорщика, они умолкли и вяло козырнули. Исламбек ответил и прошел мимо, спиной ощущая их угрюмые взгляды.
Вспомнилось что-то похожее. Еще в лазарете, ковыляя ночью по коридору, он услышал из приоткрытой двери палаты: «Сколько терпеть? Попил крови царь-батюшка». Потом прозвучало незнакомое слово — «Ленин». Он привалился к стене, вслушиваясь. Сквозь гудение приглушенных голосов он не сразу уловил, что речь идет о человеке, который обещает передать власть народу. Рабочих сделать хозяевами заводов, крестьян — барских земель.