Она вскинула голову и нежно улыбнулась: — Идет!
Скрипнула дверь. Порыв ветра погасил один из огарков. Исламбек с трудом поднялся. Было нестерпимо жарко… В проеме двери стояла пожилая женщина в темном, надвинутом на самый лоб платке. В ее глазах, скользнувших по Исламбеку, не было ни страха, ни удивления.
Исламбек прислонился к стене. В голове оседал тихий звон.
— Не бойся. Она спокойная. Только лучше уходи. — Женщина осторожно поставила на табурет миску. — Соседка я. Беда! Ничего не ест… Марджан, а Марджан… Это я, Пери! — Марджан-хала сидела неподвижно, не отрывая глаза от свечи. — Иногда ум совсем покидает ее. Покойных детей зовет… Люди говорят, кормить надо, а какая у нас еда? Сами знаете.
Исламбек торопливо сунул руку в карман. Где-то были деньги. Вот!
— Я не для того вам сказала. Спасибо. Деньги не помогут. Как сестра она мне. Последний кусок хлеба делили. Разве я ее оставлю.
Она присела рядом с Марджан и ласково погладила ее волосы.
— А ты кто им будешь? Не родственник, нет? — Она всматривалась в лицо Исламбека.
— Скажите, — язык еле ворочался во рту. — Скажите… Багиру… где… Багиру…
Он не смог выговорить это страшное слово.
— На самом краю кладбища. — Женщина тихо заплакала. — Где стену начали строить… Могилу камнем завалили. Не дождалась любимого наша девочка. Все спрашивала, когда война кончится. На каждый стук выбегала. Эх, вернется с войны юноша, а мы не уберегли… Три могилы на сердце Марджан… Ты иди, добрый человек, иди, мне ее кормить надо.
Уже спускаясь с крыльца, Исламбек услышал страшный, бросающий в дрожь, вой матери. Ступенька вывернулась из-под ног, он упал.
Долго стоял Исламбек перед грудой бесформенных камней в тишине кладбища. Осторожно коснулся ладонью теплого, прогретого солнцем камня.
— Как жить, пока не отомщу за тебя, моя девочка… Как?
С моря дохнуло прохладой. Прапорщик медленно побрел по тропинке от свежего, заваленного камнями холмика земли.
Был конец октября тысяча девятьсот шестнадцатого года.
Глава III. Странник
Город давно окунулся в ночную темень, а двадцатилетний юноша бесцельно бродил по пустынным, будто вымершим улицам. Еще совсем недавно, когда он сошел с поезда, город казался ему родным. Теперь все вокруг было чужое.
На рассвете, бездумно шагая по шпалам, он очутился за городом. Над озерцами, подернутыми вязкой радужной пленкой клубился туман. Откуда-то со стороны Баладжар донесся крик паровоза. Через несколько минут поезд догнал его. Ритмичный стук колес завораживал, тянул к себе. Исламбек подался вперед. «Один шаг, и не будет этой тупой боли, этой дикой ненависти ко всему…»
— Эй, сумасшедший! Пьяница несчастный! — заорал проводник. — Без головы остаться хочешь?
Исламбек отшатнулся, налег на больную ногу и скатился вниз. Хорошо, что песок под насыпью смягчил падение.
Он лежал на спине. Влажная, пропахшая нефтью земля успокаивала. Наливаясь золотым теплом первых солнечных лучей бежали над головой облака. Что-то мокрое ткнулось в ухо. Он с трудом поднял руку, нащупал холодный щенячий нос. Пес взвизгнул от неожиданной ласки, доверчиво лизнул руку и побежал дальше, смешно переваливаясь на толстых коротких лапах.
Поезд шел вдоль карадагского прибрежья. Глухо гудело море. Из окна вагона были отчетливо видны волны, разбивающиеся о скалы. Грозная эта лавина странным образом возвращала покой бывшему прапорщику. Да, он теперь бывший. Сам себя «демобилизовал» и ехал не в Энзели, как предписывалось, а в Елизаветполь, подальше от города, где оставил могильный холм, заваленный камнями, и свою поруганную любовь.
На горных склонах, верстах в тридцати от Елизаветполя, раскинулось маленькое селение Дагбаши, где жила бабушка Исламбека — Назлы-ханум. Старушка удивилась и обрадовалась внуку. Заметив седые нити на висках, испуганно всплеснула руками и бросилась к тендиру замешивать тесто.
Первые дни Исламбек ел и спал, убаюканный журчащим голосом бабушки. Кормила она его как маленького, угощая парным молоком, медом и яйцами.
Исламбек отдохнул, отоспался. Но стал еще мрачнее. С утра он уходил в горы, блуждал по лесным склонам, пьянея от настоянного на первых заморозках воздуха. Так проходила зима.
Однажды, шагая по тропинке вдоль проселочной дороги, он вдруг заметил зеленую полоску на склоне горы. Там, в глубине, огоньками вспыхивали головки маков, из-под мшистых валунов робко выглядывали фиалки.
Выйдя на проселок, он увидел под старым платаном человека. Привязав осла к дереву и сняв тощий хурджин, человек этот блаженно жевал пендир с лавашом. Исламбек знал здесь всех, но лицо этого старика было ему незнакомо.