— Но Тифлис…
— Извините, генерал. Тифлис не Баку. В Тифлис вам надо следовать иным маршрутом. — Вацек поднялся и, помедлив, добавил: — Господин генерал, я уполномочен сообщить вам, что в течение двадцати четырех часов вы должны покинуть Энзели.
Генерал сломал сигару. Он понимал, что с этим несговорчивым комиссаром дипломатия не поможет. И все же он попытался.
— Простите, но я должен возразить. Я возглавляю миссию Великобритании, которая до сих пор признает законным лишь бывшее правительство России. Кроме того, позволю себе напомнить, что мы находимся на территории Персии. Поэтому я вправе не принять ваш ультиматум.
Вацек пожал плечами. Жест этот задел Денстервиля: так ведут себя терпеливые взрослые с неразумными детьми.
— Вам хорошо известно, генерал, что Энзели по договору в настоящее время принадлежит Советской России. Вы, как, впрочем, и все в этом городе, должны подчиняться ревкому. Мы предлагаем вам покинуть Энзели добровольно.
— А если я… не подчинюсь? Я должен связаться со своим командованием. Это потребует времени…
— Исключено. — Вацек встал. — Вы сами, господин генерал, вынуждаете меня говорить иначе. Извольте. Если в течение двадцати четырех часов ваша миссия не покинет город, я отдам распоряжение подразделениям Красной Гвардии обезоружить вас и взять под стражу! Выбирайте.
Денстервиль величественно поднялся.
— Вы хотите арестовать меня, комиссар? Меня, генерала британской армии!
— У таможни уже размещен отряд Красной Гвардии, готовый выполнить приказ ревкома.
— Вот как! А вы не подумали, что своими действиями вызовете международный скандал?
— Причиной скандала явитесь вы, генерал. Кто вторгся на нашу территорию и нарушил суверенитет Советской республики? Полагаю, продолжать этот разговор бессмысленно.
Генерал выпрямился. Он был взбешен и тщетно пытался это скрыть.
— Что ж, комиссар. Надеюсь, мы еще встретимся.
Не прощаясь, он вышел из кабинета. Саундерс, слегка поклонившись, последовал за ним.
В машине генерал поостыл.
— Что, Джон, этот комиссар — настоящий мужчина, а? Он бросил мне перчатку. Я принимаю вызов. Теперь все дело во времени. Думаю, что пообещал ему встречу не напрасно.
Капитан молчал. Он понимал, что шеф хорохорится. Хорошая мина при плохой игре. Денстервиль угадал его мысли.
— Хорошо. Пока один ноль в пользу комиссара. Дайте команду — мы выезжаем в Хамадан. Надо успеть, пока штаб Баратова там.
Саундерс кивнул. Не прошло и часа, как сорок два форда и бронеавтомобиль покинули Энзели. Заметив колонну, Челепин распахнул окно и подозвал Вацека.
— Бежит, Иван Прокофьевич, тикает английский генерал. Вот тебе и не последняя встреча.
Он звонко рассмеялся. Вацек покачал головой.
— Бежать-то он бежит, да надолго ли? Генерал Денстервиль не из тех, кто просто так складывает оружие. Он еще вернется. Если мы не удержим власть… Понимаешь, Челепин?
Глава III. Настоящие друзья
Ютта пришла к Эмилии сразу после полудня. Молча прижалась к подруге. Лицо бледное, осунувшееся.
— Что с тобой, девочка?
— Это ужасно! Ты помнишь Жанни?
— Конечно. Ты говорила, что его контузило. Но он поправится.
— О, Эмми, нет! Он умер.
— Господи, сколько нелепых смертей…
Подруги молча обнялись.
— Знаешь, Ютта, — вырвалось у Эмилии, — у меня самой на сердце тревожно. Генка становится непонятным. Вертится в отряде Ислама, просился на операции. Необычайно ранняя зрелость. Для своих тринадцати лет он поразительно восприимчив. Ислама почти не вижу. Боюсь, случайная бандитская пуля…
— Ты его так любишь, Эмми?
— Да, очень, — просто сказала Эмилия. — Понимаешь, он совершенно непредсказуем. С ним и я стала какая-то другая. Мне вдруг захотелось быть женщиной. Для него. Чтоб он заметил мою новую прическу, платье, улыбку, снова и снова говорил мне о своей любви. Мне хочется быть для него самой красивой!
— Ты и есть самая красивая, Эмми.
— Глупенькая. Я же говорю, он непредсказуем. Целеустремлен до жестокости, мягок, как ребенок. Только не объясняй, что мы с ним разные. Мы отлично ладим. Спорим, кричим до хрипоты, ругаемся. А потом слушаем стихи Ширвани. Я ужасно боюсь потерять Ислама. И потом… Скоро я стану матерью.
— Ты? — Ютта бросилась к подруге и снова обняла ее, но как-то по-другому — осторожно. — Ой, какая ты счастливая! Я тебе завидую. А Ислам знает?