Брайс Стивенсон шел по длинному коридору мечтая, что именно сегодня удача будет на его стороне. Двадцать пять лет он провел в заключении и наконец смог подать прошение об условно-досрочном освобождении. Все время он вел себя идеально, никто бы и не подумал, что этого человека осудили за серийные убийства трех девушек. Кроме того, и на мошенника он не походил.
«Слишком глупый» — такую характеристику могли дать его сокамерники. Стивенсон даже драться не умел. Он старался держаться от всех на расстоянии, демонстрируя хорошее поведение.
Наконец заключенный оказался в небольшом зале. Намного меньше того, где проходило слушание его дела. Но даже он не смог впустить всех желающих. Тогда многие хотели плюнуть Стивенсону в лицо и горячо поздороваться с ним за шею. Отцы убиенных девушек едва сдерживали гнев при виде Брайса. Только чудо в тот день спасло его от самосуда. Полицейским тоже пришлось нелегко. Они сдерживали разъяренную толпу, чтобы та не разорвала обвиняемого на кусочки.
— Брайс Стивенсон. Номер шестьдесят три, одиннадцать, двадцать восемь, — представился он, садясь на стул в центре мрачной комнаты.
Вопреки его ожиданиям здесь не оказалось ярких настольных ламп и разгневанных детективов, как на допросе двадцать пять лет назад. В этот раз перед ним сидело пятеро мужчин в строгих черных костюмах. По бокам стояли надзиратели, а руки все так же сковывали за спиной наручники. Будто все присутствующие опасались, что Стивенсон вдруг слетит с катушек и накинется на представителей комиссии.
— О чем вы думали в заключении? — вдруг спросил гладковыбритый молодой мужчина.
— Я совершил нечто ужасное, — начал подготовленную речь Брайс. — Я забрал жизни невинных девушек. Я полностью осознаю это. Мне нет прощения. Я не прошу вас о сострадании к такому мусору, но дайте мне шанс прожить последние годы на свободе.
Стивенсон сглотнул вязкую слюну и затих, выжидая, что еще ему скажут. Один из представителей комиссии скептично хмыкнул, второй неспешно делал пометки в толстом журнале.
— Уведите его, — велел представительный мужчина с не менее представительным пузом.
Заключенный медленно встал. Он не знал, что ему еще сказать, чтобы его отпустили на волю. Бросится в ноги? Кричать, что невиновен? Или наоборот, сказать, что раскаивается? Очень раскаивается.
Но ничего из перечисленного он делать не стал. Бесполезно. Это вызовет только раздражение у членов комиссии.
Брайс вернулся в камеру, где его встретили ехидные смешки.
— Мистер Тихоня облажался? — гадко улыбнулся сосед с верхней койки. — Надо было поспорить!
Все загоготали как гиены, скалясь и брызжа вонючей слюной.
Стивенсон предпочел отмалчиваться до последнего.
«Лучше не давать им лишнего повода для веселья», — подумал он, занимая свое место.
Мимолетное затишье прервал стук. Сокамерник с соседней койки спрыгнул вниз со второго яруса и схватил Брайса за грудки.
— Как ты, вообще, протянул столько лет, гнида? — выплюнул он Стивенсону в лицо, приведя того в вертикальное положение. — Повезло тебе. Отсидел большую часть срока в одиночной камере.
— Номер шестьдесят три, одиннадцать, двадцать восемь, на выход, — надзиратель появился не вовремя. — Том, веди себя тихо, иначе опять отправишься в комнату для наказаний.
Здоровяк вздрогнул и разжал пальцы, а затем вытер их об полинявшую робу Стивенсона.
Брайс вышел, подставляя запястья для наручников. Его опять повели по длинному коридору, а затем по лестнице вниз. Заключенный терялся в догадках, куда его ведут, но помалкивал.
Наконец они зашли в кабинет, где Стивенсону дали белый лист бумаги и велели:
— Читай.
Сначала буквы казались ему россыпью хлебных крошек, но затем они сложились в слова, а те в предложения. Брайс смотрел на приказ об условно-досрочном освобождении. О его освобождении.
— Подпишите здесь, — попросил секретарь, пока надзиратель неохотно справлялся с замком наручников.
Дрожащей рукой Брайс поставил неровную закорючку, все еще не веря своим глазам.
Повисла напряженная тишина. Тиканье настенных часов казалось Стивенсону невыносимо громким. Происходящее так вообще не укладывалось в рамки здравого смысла.