Кровь отлила от моего лица. Неужели я настолько жалок, что меня можно просто отдать в качестве развлечения? Ярость душила меня, но я понимал: сопротивление бесполезно. Я в клетке, и ключ от неё — в руках этого безжалостного человека.
Так, в четырнадцать лет я превратился в излюбленную прихоть маркизы. Граф Винс, преподнёсший меня в дар, был щедро вознаграждён — он получил всё, о чём осмеливался мечтать. Маркиза не знала скупости.
Она холила меня, как диковинный цветок, требующий нежности и тепла. Каждый вечер в её блистательном салоне собирался цвет аристократии, и я, словно живая драгоценность, услаждал их слух пением и взор танцем. Светские дамы восхищались моими манерами, а мужчины с завистью смотрели на меня, понимая, что я стал центром их мира.
Я был не просто мальчиком — живым произведением искусства, созданным для того, чтобы восхищать и пленять. Маркиза с её безупречным вкусом знала, как использовать меня в своих играх, и я был вынужден поддаваться её капризам.
Каждый вечер я надевал наряды из самых дорогих тканей — бархат, атлас, парча шелестели при каждом движении. Я чувствовал себя словно в сказке… Но за этой роскошью скрывалась тень. В зеркале отражался юноша в золоте и кружевах, но в глубине глаз таилась тоска. Я понимал: моя свобода — лишь иллюзия, а жизнь в этом блестящем обществе — временное развлечение для тех, кто не знал, что такое настоящая жизнь.
Шесть лет прошло. Интерес маркизы ко мне не угасал, а лишь усиливался с каждым годом. Поначалу я пытался сбежать — но меня неизменно ловили и возвращали.
Кейтлайн не отличалась красотой — её лицо скорее отталкивало. Резкие черты, тяжёлый взгляд, губы, вечно изогнутые в насмешливой усмешке. Её супруг, маркиз Годхельм, был статен и прекрасен, как изваяние античного бога. Он женился на Кейтлайн по воле короля — принуждённый к этому браку из-за её высокого происхождения. В девичестве она носила титул герцогини и принадлежала к королевской крови.
Маркиз мало чем отличался от меня — разве что происхождением. Он не вмешивался в дела жены, а после рождения наследника и вовсе перестал делить с ней ложе. У меня же такой привилегии не было, и моя ненависть к ней росла с каждым днём. Я научился искусно скрывать истинные чувства за маской безразличия.
Ирония судьбы! Её имя — Кейтлайн, «Непорочная» — звучало как издевательство в сочетании с её развратными забавами. Говорят, дьявол любит шутить.
Должен признать, она была умна, как сам чёрт. Именно за этот острый ум, за талант плести интриги и распутывать сложнейшие политические узлы король Генрих держал её близ трона, прощая даже самые дерзкие выходки.
В тот вечер, сопровождая маркизу на королевский бал, я привычно отгородился от ядовитых взглядов и колких реплик аристократов. Кейтлайн попросила вина. Лавируя между разодетыми гостями — перьями, драгоценностями, надушенными париками, — я направился к столам. Взяв бокал, я обернулся и в неловком движении столкнулся с девушкой, облив её красным вином.
Забормотав извинения, я поднял глаза — и замер. Передо мной стояло видение: ангел, сошедший с небес.
Её платье цвета утренней зари казалось невесомым — оно едва уловимо колыхалось при каждом движении, словно лепесток розы на ветру. Локоны отливали золотом в свете канделябров, а глаза… Они были как два океана, в которых можно утонуть. Время остановилось. Шум бала, голоса, музыка — всё исчезло, остался только её изумлённый взгляд и капля вина, медленно стекающая по рукаву расшитого серебром платья.
Её волосы, словно шёлк, рассыпались по плечам, нежно обрамляя лицо с тонкими, аристократичными чертами. Прямой нос, едва заметная ямочка на щеке, губы, изогнутые в сдержанном удивлении… В глубоких, чистых глазах, напоминающих горное озеро в ясный день, отражалось удивление — и едва уловимый проблеск интереса. Я видел только её. Весь мир сузился до этих глаз, до лёгкого трепета ресниц, до едва заметного румянца на щеках.
— Простите, — прошептал я, чувствуя, как бешено заколотилось сердце, будто стремилось вырваться из груди. — Я не хотел…
Она улыбнулась — мягко, без упрёка. В этой улыбке было что‑то такое, от чего внутри всё перевернулось, а в груди разливалась непривычная теплота. В тот миг я понял: что‑то изменилось. Что‑то, что уже никогда не будет прежним.