Я шёл, едва переставляя ноги, под охраной двух телохранителей Кейтлайн — её самых доверенных стражей. Их тяжёлые шаги эхом отдавались в пустом коридоре, каждый звук будто вбивал гвоздь в крышку моего гроба. Наконец мы остановились перед дверью в покои маркизы. Слуга постучал.
— Войдите, — прозвучал резкий, царапающий слух голос.
Двери с грохотом распахнулись, и меня грубо втолкнули внутрь. Я застыл, как статуя, посреди роскошной, но удушающей комнаты, не смея поднять глаз. Тяжёлые гобелены, позолота, мерцание свечей — всё это вдруг показалось мне клеткой. Щёлчок закрывающейся двери отрезал меня от последних проблесков надежды.
— Алихан, что ты застыл? Подойди ко мне, — промурлыкала маркиза. Её голос обволакивал, но таил угрозу, как змея под лепестками роз.
Я сделал один нерешительный шаг и снова замер. Воздух стал густым, почти осязаемым, а сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди.
— Так не пойдёт, — голос Кейтлайн стал жёстче, и я невольно вздрогнул, зная, на что она способна. — Дорогая, может, ты сможешь его расшевелить? — обратилась она к кому‑то.
Только тогда я заметил, что в комнате мы не одни.
— Алихан, ты ведь так хотел меня видеть? Я здесь, — этот голос…
Я резко поднял глаза и застыл в потрясении, не веря своим глазам. Элеонора! Шок сковал меня, кровь отхлынула от лица, в ушах зашумело.
— Что… Что ты здесь делаешь? — пролепетал я, задыхаясь, не в силах осмыслить происходящее. Ледяной озноб пронзил меня до костей, разум отказывался принимать эту чудовищную реальность.
— Она моя гостья. Пришла поучиться искусству любви. Ей ведь скоро предстоит замужество, — голос Кейтлайн сочился ядом и насмешкой. — Так что твоя задача — помочь девочке освоить премудрости брачного ложа.
— Элеонора, как же так? Ты же любила меня? — шептал я, как безумный, пытаясь ухватиться за ускользающую нить надежды.
— Что? Любила? Ты в своём уме? Как я могла влюбиться в такую ничтожность, как ты? — прошипела она, и ангельская маска слетела с её лица, обнажив гримасу злобы. Слова резали слух, диссонируя с её нежным образом. Моё сердце разрывалось на части, будто кто‑то сжал его железной хваткой.
— И давно ты знаешь о моём положении? — спросил я, словно стремясь до дна испить горькую чашу унижения и краха. Голос звучал глухо, словно издалека.
— Практически с первого вечера. Маркиза была так любезна, что позволила мне немного развлечься с тобой, — Элеонора с наслаждением выплюнула эти слова.
Земля ушла из‑под ног, но я устоял. Воспоминания обрушились лавиной: её шёпот, улыбка, нежный взгляд — всё это было ложью, тщательно разыгранным спектаклем. Ярость захлестнула меня, затмевая разум. Сжав кулаки до побелевших костяшек, я бросился на них.
— Стража! — взвизгнула маркиза, и в комнату ворвались охранники. Они схватили меня, силой поставили на колени и скрутили руки.
— Уложите его на кровать и привяжите, — скомандовала она. — Только не покалечьте, — добавила с притворной заботой.
Элеонора наблюдала за происходящим с ледяным безразличием. Ни один мускул не дрогнул на её лице, в глазах — ни искры раскаяния. Охранники грубо скрутили меня и привязали к кровати, после чего покинули комнату.
Я закрыл глаза, отдаваясь оцепенению. Чувствуя каждое их прикосновение, слыша каждый мерзкий шёпоток, я не реагировал. Душа моя обратилась в лёд, а внутри осталась лишь пустота — безмолвная, бескрайняя, всепоглощающая.
3 часть
Я лежал с невидящим взглядом, устремлённым в потолок. В голове — пугающая пустота, ни единого желания, словно внутри меня всё умерло. Лишь в сердце зияла незаживающая рана, отравляя кровь мучительной болью. Каждая жилка пульсировала от унижения, а мысли, прежде стремительные и ясные, теперь вязли, как в трясине.
Время тянулось мучительно медленно, отсчитывая секунды моего позора. Я потерял счёт часам — каждый миг казался вечностью. Свет дня сменился сумраком ночи, а затем снова забрезжил рассвет за узким оконным проёмом. Гнетущая тишина в комнате нарушалась лишь моим сбившимся дыханием, эхом отдававшимся в ушах. Я чувствовал себя пленником собственного тела — неспособным ни двигаться, ни думать, ни чувствовать. Всё вокруг казалось чужим, далёким, лишённым смысла.
Внезапно дверь со скрипом отворилась, и вошла Элеонора. В руках она держала поднос с едой: ломтик хлеба, кусок сыра, кружка тёплого отвара. Поставив его на прикроватный столик, она приблизилась ко мне. В её глазах я увидел не триумф, а что‑то похожее на… сожаление? Но это не имело значения. Её предательство было слишком глубоким, чтобы искупить его даже искренним раскаянием.