— Ты должен поесть, — произнесла она тихим голосом, словно боялась нарушить хрупкую тишину комнаты.
Я молчал, не отводя взгляда от потолка. Она взяла ложку и попыталась накормить меня, но я отвернулся.
— Пожалуйста, — прошептала она, — ради себя.
Я по‑прежнему молчал, но в глубине души что‑то дрогнуло. Может быть, это был инстинкт самосохранения, может быть, остатки былой привязанности, а может, просто упрямое нежелание сдаваться. Я открыл рот и позволил ей накормить себя. Каждый глоток давался с трудом — пища казалась безвкусной, а отвар — горьким. Но я ел, потому что знал: я должен выжить. Выжить, чтобы отомстить. Мысль о мести, холодная и чёткая, пробилась сквозь пелену отчаяния, давая мне опору.
Вскоре Элеонора стала герцогиней. Пышные балы, блеск драгоценностей, восхищённые взгляды придворных — всё это теперь принадлежало ей. А я… Я блуждал по самым тёмным, пропитанным пороком переулкам этого богом забытого города. Узкие проходы, зловонные стоки, тени, скользящие вдоль стен, — здесь я искал забвения, но находил лишь горечь и ярость.
В тот вечер я забрёл слишком далеко. Тень метнулась из мрака, и ледяные руки сдавили мою шею, прижав к холодной каменной стене. В следующий момент клыки вонзились в кожу, и кровь начала медленно вытекать. Я не испытывал безумного страха — только обречённость и понимание неизбежного конца. Пытаясь разглядеть своего убийцу в полумраке, я размышлял: кто он? Исчадие ада? Демон? И вдруг, вопреки всему, во мне вспыхнула жажда жизни — яркая, неукротимая, как пламя.
— Остановись… Не убивай… — прошептал я.
В голосе не было мольбы, лишь хриплая констатация факта. Вампир — а это был именно он — отстранился и с нескрываемым удивлением посмотрел в мои глаза. Его лицо, бледное и острое, выделялось в темноте, словно вырезанное из кости.
— Почему я должен даровать тебе жизнь? — пророкотал он низким, гулким голосом, от которого по спине пробежал холодок.
— Потому что я не могу умереть сейчас… Я должен отомстить… — прошептал я, с болезненным любопытством вглядываясь в его лицо.
Он разразился смехом — резким, хриплым, почти безумным. Но в этом смехе не было злобы, скорее — странное одобрение.
Я очнулся в лесной глуши, недалеко от Винчестера. Лежа на холодной земле, покрытой прелой листвой, я вновь переживал агонию преображения. Тело горело, кости будто перестраивались, а в венах текла не кровь, а жидкий огонь. Долгие, мучительные часы вампир был рядом, объясняя мне суть моего нового существования, мою трансформацию и грядущее. Он говорил о жажде, о силе, о границах, которые я теперь должен соблюдать. Всепоглощающая боль не помешала мне впитывать каждое его слово, запоминая все нюансы. Я слушал, запоминал, анализировал — потому что теперь у меня была цель. И месть стала не просто желанием — она превратилась в смысл моего нового бытия.
Спустя неделю я вернулся в Винчестер.
То, что я учинил, стало самым грандиозным побоищем, какое когда‑либо видел этот мир. Я не просто мстил — я вершил суд. Враги гибли целыми кланами, стираясь с лица земли, будто их никогда и не было. Три знатных рода перестали существовать в одну ночь: их замки пылали, крики затихали, а пепел разносился ветром по полям.
Элеонору я приберёг напоследок. Кейтлин же я убил без изысков — просто оторвал ей голову одним резким движением. Да, она использовала меня долгие годы, манипулировала, играла, как кукловод марионеткой. Но это не шло ни в какое сравнение с душевной болью, причинённой Элеонорой. О, для неё я приготовил особую, изысканную смерть — медленную, выверенную, достойную её предательства.
Я ворвался в её покои, словно ураган, сметая охрану и слуг на своём пути. Сталь звенела, тела падали, я не замечал преград. Элеонора, облачённая в шелка и бархат, сидела у камина, попивая вино. Пламя играло на её лице, подчёркивая безупречные черты — те самые, что когда-то сводили меня с ума.
Моя месть была холодна и расчётлива. Я предстал перед ней не как жалкий воздыхатель, а как воплощение её кошмаров — бледный, неумолимый, с глазами, полными ледяной ярости. В её взгляде отразился ужас, когда она узнала меня. Губы задрожали, она начала что-то лепетать — мольбы, оправдания, пустые слова. Всё напрасно.
Я сорвал с неё маску безразличия, обнажив истинную сущность — лживую, эгоистичную, насквозь прогнившую. Каждое её слово, каждый взгляд, каждая слеза теперь были лишь жалкой попыткой уцелеть.