С той ночи я стал возвращаться. Я, Аластор Искуситель стал Наблюдателем. Вором, крадущим крохи чужой жизни. И самое нелепое — я не мог остановиться. Я ловил себя на том, что отменял «важные» дела — соблазнение банкира или организацию чьего-то краха — ради того, чтобы просто смотреть на нее. «Что ты делаешь? — спрашивал я себя с презрением. — Она всего лишь человек. Одна из миллиардов. Скоро она состарится и умрет, а ты будешь все там же». Но что-то затягивало меня в этот ритуал, как наркотик.
Её звали Лика. Я видел, как она, зевая, работает за тем же ноутом, по утрам хмуро пялясь в экран и попивая кофе, а вечером рассеянно накручивает прядь волос на палец, когда думает. Я узнал, что она бормочет что-то себе под нос, когда сосредоточена, и что она очень смешно, по-детски, радуется, когда у нее что-то получается — подпрыгивает на стуле и тут же старается сделать вид, что так и было задумано.
Я видел, как она подкармливает во дворе вечно голодного рыжего кота, разговаривая с ним: «Ну что, рыжий бандит, опять дежуришь? Держи, обжора». И как она однажды в дождь вынесла ему кусок старого одеяла и спрятала под крыльцом, хотя сама промокла до нитки.
Видел, как она встречалась с парнем. Высокий, представительный, в дорогом пальто. Они виделись редко, и даже с балкона я чувствовал напряжение между ними, будто их разделяло невидимое стекло. Ее улыбка для него была не такой, как для кота или для сериала. Она была напряженной, натянутой, как струна. А после его ухода она часто стояла несколько минут посреди комнаты, обняв себя за плечи, с пустым взглядом, и в воздухе повисал тяжелый осадок несказанного.
И каждый раз, улетая, я чувствовал странную тяжесть в своей бессмертной груди. Это было не любопытство. Это было что-то другое. И это «другое» начинало меня пугать.
И вот однажды что-то случилось. Он пришел — не как обычно, предварительно позвонив, а резко, без предупреждения. Я уже научился различать звук его шагов в подъезде. Их разговор был глухим, но яростным. Я не различал слов — лишь низкий, давящий гул его голоса и ее отрывистые, высокие ноты. Потом — оглушительная тишина. И хлопок двери, от которого содрогнулся весь дом.
А потом — тихие, горькие рыдания. Не театральные всхлипы, а глухое, беспомощное удушье, будто ее рвали изнутри.
Я стоял на холодном балконе, вцепившись пальцами в железные прутья ограждения, и смотрел, как ее плечи вздрагивают в такт этим рыданиям. Она сидела на полу, прислонившись к кровати, и казалась такой маленькой и разбитой. Потом она встала, включила какую-то безысходно-грустную музыку, завернулась в одеяло калачиком, и так, в слезах, уснула. Щеки ее были мокрыми даже во сне.
И во мне что-то надломилось.
Не знакомая сладость искушения. Не злорадное удовлетворение от чужой боли, на которой я привык паразитировать. Это было что-то иное. Острый, физический порыв, жестокий в своей иррациональности. Абсолютно человеческий, слабый и потому невыносимый для такого существа, как я. Порыв — подойти. Обнять. Утешить.
Я, Аластор, чьим призванием было сеять раздор, впервые за триста лет захотел подарить кому-то покой.
Не думая о последствиях, не думая вообще ни о чем, кроме этого свернувшегося комка горя на кровати, я сделал шаг сквозь стекло и проскользнул в ее сон.
Ее сновидение было туманным и печальным, пропитанным звуками той самой музыки. Она стояла там одна, в том же хлопковом платье, что и в день их первой встречи с парнем.
— Не плачь, — сказал я, подходя. В снах мы можем быть кем угодно. Я выбрал образ, близкий к своему настоящему, но без демонической сущности. Просто мужчина.
Она обернулась, удивленная, но не испуганная.
— Кто вы?
— Тот, кому не все равно.
И я начал говорить. Не помню слов — они приходили сами, будто не из моей воли. Я говорил, что ее смех — это самый редкий алмаз в этой унылой реальности, что ее доброта к бездомным котам делает ее сильнее любого тирана, которого я знал. Я говорил, что она заслуживает смотреть фильмы, которые заставляют ее смеяться до слез, а не плакать от чужих холодных слов. Я говорил, что она заслуживает, чтобы ее целовали не из чувства долга, а от невозможности иначе дышать.
Я обнял ее. Она прижалась ко мне, ища защиты, и в этом доверчивом жесте было больше силы, чем во всей моей демонической мощи. Ее тепло просачивалось сквозь мою иллюзорную форму, обжигая ту пустоту, что я звал своей душой.