А потом... потом я поцеловал ее.
Это был не поцелуй соблазнителя, не расчетливый инструмент для порабощения воли. Это был поцелуй... прощания. Прощания с тем, кем я был. В нем была вся горечь осознания, что я никогда не смогу быть частью ее солнечного мира, вся боль от этой внезапно открывшейся во мне пропасти. И в то же время — безумная, пугающая нежность.
И в тот миг, когда наши губы соприкоснулись, внутри меня что-то щелкнуло. Словно сломался древний замок, и из темниц моей сущности вырвалось на свободу нечто древнее, дремавшее там веками. Не демоническая сила, не жажда власти. Что-то хрупкое, человеческое и от того вдвойне ужасающее. Что-то, что смотрело на нее не как на добычу, а как на единственный источник света в вечной тьме.
Я отпрянул, охваченный паникой. Этот пробудившийся голод был страшнее любой адской бездны.
Мне стало страшно. Демоны не любят. Демоны жаждут, владеют, используют. То, что я почувствовал, было другим. Я бежал из ее сна и с ее балкона, как ошпаренный.
***
Лика проснулась утром со странным чувством. Горечь разрыва еще была там, но поверх нее лежало успокаивающее тепло, как от чашки какао перед сном. И в памяти всплывал образ. Темные глаза, резкие черты лица, ощущение крепких рук. Она взяла бумагу и карандаш и попыталась нарисовать его. Портрет вышел смутным, размытым, как воспоминание о дожде, но что-то самое главное ей передать удалось.
***
Я держался неделю. Две. Я пытался заглушить эту новую, невыносимую боль в моей несуществующей душе работой — усерднее, чем когда-либо. Я толкал биржевого брокера к самоуничтожению, соблазнял праведника, сеял раздор в семье. Но адское пламя, которое раньше согревало меня, теперь казалось холодным и пустым. Эта новая боль — тупая, ноющая, похожая на потерю части себя — убивала меня.
Я метался между мирами, как затравленный зверь. В Аду мне было душно, на Земле — без нее — пусто. Я пытался убедить себя, что это просто временное помутнение, профессиональная деформация. Что я просто слишком глубоко вошел в роль. Но каждая ночь превращалась в пытку: я видел ее лицо, чувствовал призрачное тепло ее кожи, слышал эхо ее смеха. Эта тоска была похожа на голод, но ее нельзя было утолить ничем, кроме нее.
Эта новая боль в моей несуществующей душе была сильнее любого адского пламени. Она грызла меня изнутри, лишала сна и покоя. В конце концов, сопротивление стало бессмысленным. Я снова прилетел на ее балкон, чувствуя себя одновременно побежденным и охваченным странной надеждой.
И увидел. Рисунок, приклеенный на скотч к стене возле рабочего стола, прямо перед моими глазами. Это был я. Неясный, словно призрак, размытый, как воспоминание, которое вот-вот ускользнет... но это был я. Тот, каким я предстал перед ней в ее сне. Она пыталась поймать, запечатлеть образ, который должен был растаять с первыми лучами солнца. И в этом неуверенном наброске, в этих линиях, искавших мои черты, было больше настоящей магии, чем во всех моих демонических силах.
В ту же ночь я снова вошел в ее сновидение. На этот раз сон был удивительно ясным и теплым, будто ее душа, узнав меня, перестала прятаться. Мы были в бескрайнем поле, утопающем в серебристой полыни и нежных ночных цветах, чей аромат кружил голову. Луна освещала ее лицо, и в глазах не было ни капли страха.
Она медленно подняла руку и прикоснулась к моей щеке, пальцы скользнули по коже, оставляя за собой мурашки.
— Ты вернулся, — прошептала она. — Я боялась, что ты был просто сном.
— Некоторые сны бывают реальнее яви, — ответил я, и слова показались мне странно правдивыми. — Я не мог не вернуться.
Ее пальцы очертили линию моей брови, скользнули к виску.
— Я тебя помню. Ты являлся мне обрывками в течение дня... как эхо.
Больше не нужно было слов. Ее губы встретились с моими в поцелуе, который был не вопросом, а ответом. Это был медленный, исследующий танец, полный безмолвных обещаний и признаний. Она вкушала меня, как нектар, а я пил ее дыхание, как единственный источник жизни.
Мы опустились на мягкий ковер из трав, и лунный свет обволакивал наши тела. Каждое прикосновение было откровением. Я касался ее, словно хрупкой реликвии, а она отвечала с такой смелой нежностью, что во мне все переворачивалось. Это было не просто физическое соединение. Это было слияние. Исчезали границы между сном и явью, между демоном и человеком. В эти мгновения, под ее руками, в ее объятиях, я был не Искусителем. Я был просто тем, кого она видела. Почти что человеком.