И когда ее тихий стон смешался с шепотом моего имени в ночном воздухе, во мне родилась новая, всепоглощающая жажда. Не жажда власти или чужой души. Я захотел стать настоящим. Из плоти и крови. Для нее. Ради права услышать свое имя на ее устах не только во сне.
Цена была ужасна. Я нашел древний, забытый ритуал в пыльных архивах Ада, запрятанный между строк вечных проклятий. Это была не сделка и не ритуал в привычном понимании. Это было добровольное отречение. Отказ не просто от бессмертия, а от самой своей сущности.
Процесс оказался больнее любой пытки, которые я когда-либо придумывал для грешников. Это было похоже на то, как если бы тебя живьем выворачивали наизнанку. Не просто сдирали кожу — расторгали саму ткань твоего демонического «я», нить за нитью. Моя сила, моя природа, все, что делало меня демоном на протяжении трех столетий, вырывалось с корнем, оставляя лишь сырую, уязвимую и болезненно чуткую плоть.
Это была агония, сравнимая с рождением вселенной, но в обратную сторону — не взрыв, а мучительное, оглушительное схлопывание. Адский огонь, что пылал во мне вечность, гас, и его место занимала леденящая пустота.
И когда кошмар закончился, я лежал на холодном полу заброшенного чердака, истерзанный и обессиленный, но живой. По-новому, по-человечески живой. В груди стучало что-то горячее и хрупкое — бьющееся сердце. А по моей новой, незнакомой коже бежали мурашки, и каждый порыв ветра с улицы был как прикосновение.
Я был смертен. И я был свободен.
И теперь оставалось самое страшное — встретиться. По-настоящему.
Сердце — это новое, незнакомое и такое хрупкое устройство в моей груди — сжималось от страха. А что, если сон так и останется сном? Ведь там я был идеализированным образом, гостем из подсознания, проекцией ее тоски. А в реальности я был просто... мужчиной.
Мысли кружились в вихре сомнений. Она улыбнется какому-то парню в дорогом пальто, а на меня бросит равнодушный взгляд? Поймет, что я не таков, каким она меня нарисовала?
Реальность казалась куда страшнее, чем отречение от бессмертия. Адский огонь был предсказуем. А вот риск быть отвергнутым единственной душой, которая имеет над тобой власть... Это была пытка, к которой я был не готов.
Но отступать было некуда. Я продал вечность за призрачный шанс. Теперь нужно было доказать, что эта жертва чего-то стоила.
Иногда она любила по утрам работать в маленькой кофейне недалеко от дома. Я вошел, и мир мгновенно сузился до нее одной. Запах кофе, гул голосов, музыка — все это обрушилось на мои новообретенные чувства оглушительной волной. Она сидела у окна недалеко от стойки, уткнувшись в ноут, в наушниках, и кусала конец карандаша — точь-в-точь как тогда, когда я наблюдал за ней с балкона.
Мои колени предательски дрожали. Я заказал эспрессо, пытаясь совладать с дрожью в руках. Поднося чашку к губам, я сделал неловкое движение — то ли споткнулся, то ли просто сбился с шага от волнения. Горячий кофе выплеснулся через край, а чашка выскользнула из пальцев и разбилась с оглушительным звоном. Я тут же сделал шаг в сторону, пытаясь избежать лужу, и неловко задел локтем ее стакан с холодным американо. Напиток рекой разлился по столу, заливая клавиатуру ее ноутбука.
— О боже! — вскрикнула она, вскакивая и хватая салфетки.
Все обернулись на шум.
— Простите, простите! — забормотал я, пытаясь собрать осколки и промокнуть лужу салфетками. — Я такой неловкий...
Наши руки встретились над мокрой клавиатурой, когда мы одновременно потянулись к одной и той же салфетке. Она замолчала на полуслове.
Я поднял взгляд. Наши глаза встретились.
Лика замерла. Ее глаза расширились, но в них мелькнуло не раздражение, а ошеломленное дежавю. Глубинное, интуитивное чувство узнавания. Она медленно сняла наушники.
— Простите за этот хаос, — пробормотал я, все еще глядя на нее. — Но мне кажется, я уже где-то вас видел.
Она не отвечала несколько секунд, изучая мое лицо. Потом в уголках ее губ дрогнула смущенная улыбка.
— Это странно, — тихо сказала она. — У меня точно такое же ощущение.
Мы говорили часа три. Вернее, говорила в основном она, а я слушал, пил ее голос, как целебный источник, и ловил каждую улыбку. Я боялся, что если моргну, то все исчезнет. Но нет — она была настоящей, живой, и ее смех отзывался эхом в моей груди.
Потом она, покраснев, предложила: «Может, пойдем ко мне? Здесь уже начинает подглядывать бариста». Я лишь кивнул, боясь, что голос выдаст всю бурю внутри.
Поднимаясь в лифте, я смотрел на ее профиль, освещенный тусклым светом лампы. Она что-то бормотала про залипающую кнопку, а я думал о том, что даже если бы мне было суждено прожить в этом смертном облике всего один день — этот миг, этот подъем на седьмой этаж рядом с ней, стоил бы всех моих трехсот лет бессмертия. Вся моя долгая, серая вечность вдруг обрела смысл в этом одном, стремительно убегающем моменте. Он был квинтэссенцией, ради которого и затевалась вся Вселенная.