Телефон мигнул уведомлением, будто насмехаясь: «заряд низкий». Алина спрятала его, улыбнулась и подумала: «Главное, что идеи уже в голове. Остальное — мы дожмём».
Она подняла глаза и встретилась взглядом с Алексеем, вошедшим в зал. Он смотрел на неё так, будто видел совсем не помещичью дочку, а человека, готового свернуть горы. И это, странным образом, придавало ей сил.
---
В горнице постоялого двора горели свечи, пламя отбрасывало длинные пляшущие тени на стены. За длинным деревянным столом разлили щи в глиняные миски, рядом поставили кувшины с квасом и деревянные ложки.
Алина осторожно попробовала щи — кислые, густые, с ароматом капусты и старого сала. Не ресторанная еда, но после долгой дороги казалось лакомством. Она хмыкнула и, наклонившись к Дарье, шепнула:
— Вот бы сюда кусочек свежего хлеба с маслом и чесноком. Было бы в разы лучше.
— Барыня, вы нас совсем изведёте своими новыми мудростями, — тихо рассмеялась Дарья. — Но вкусно бы вышло, спору нет.
Отец ел молча, но время от времени бросал взгляд на дочь, будто прислушиваясь к её словам и мыслям. Раньше он никогда так не делал.
Алексей присел напротив. Его плечи едва помещались между соседями, движения были чёткие, почти военные. Он налил себе квасу и сказал:
— Государь любит людей, что умеют говорить и удивлять. Завтра, на аудиенции, тебе придётся держать удар.
Алина подняла глаза и ответила:
— Удар я держать умею. Только пусть он будет не саблей, а словом.
За столом раздался смешок — даже староста, сидевший неподалёку, не удержался.
— Слово порой хуже сабли, — заметил отец и впервые за ужином поддержал разговор. Его голос был всё ещё хриплым, но уверенным. — Ты доказываешь это каждый день, Алина.
Она едва не расплакалась, услышав своё имя без привычного «Галюшка» или «девка». Теперь он говорил с ней как с равной.
После ужина мужчины отправились курить трубки во двор, а женщины — разбирать пожитки. Алина вышла в сени, где пахло смолой и лошадьми. На улице темнело, но звёзды уже пробивались сквозь сизый небосвод.
Алексей стоял у крыльца, прислонившись к столбу. Он молча смотрел на неё, и в его взгляде было что-то тревожное.
— Завтра всё изменится, — тихо сказал он.
— Для тебя или для меня? — спросила она.
— Для всех нас.
Алина фыркнула, пряча смущение:
— Слишком пафосно. Скажи лучше, как долго ещё нас будет трясти по таким дорогам. Я уже готова подписать петицию государю — срочно ввести рессоры!
Алексей усмехнулся, и эта усмешка была тёплой, по-настоящему человеческой, не военной.
— Напиши, — сказал он. — Думаю, он не откажется посмеяться.
Они оба рассмеялись.
Но, поднявшись в свою маленькую комнату под крышей, Алина долго не могла уснуть. Телефон мигал тусклым экраном, показывая план завтрашнего дня: «Аудиенция». Сердце билось так сильно, будто оно само собиралось стучать за неё перед государем.
Она закрыла глаза и прошептала:
— Главное — не дрогнуть. Главное — доказать.
И сон, наконец, накрыл её, короткий и тревожный, полный образов дворца, корон и голосов, что спорили в темноте.
Глава 6.
Глава 6
Столичная утренняя дымка лежала над рекой тонким молоком: вроде прозрачная, а всё же прячет очертания башен и шпилей. Колёса их кареты глухо перекатывались по булыжнику, и от каждого стука у Алины в груди отзывалось второе, невидимое сердце — то ли страх, то ли нетерпение. Отец сидел рядом прямо, как в юности; лишь пальцы на трости иногда выдавали усилие. Напротив — Алексей, собранный, хмурый, слишком спокойный, чтобы быть просто спокойным.
— Вспомни, — негромко сказал он, словно повторяя пройденный урок, — сначала поклоны у порога, потом слово распорядителю, только после — речь государю. Не торопись, не спорь, но и не уступай, если дело в законе. Тебя услышат, когда ты говоришь ровно.
— Я умею ровно, — ответила Алина, а сама поймала себя на том, что ладони влажные. «Ровно, ага. И не забыть язык в кармане».
Город раскрылся неожиданно ярко: позолоченные навершия, резные наличники, крытые галереи, где толпились приказные и стрельцы; вдоль широкой улицы — ряды лавок, и от каждой тянуло чем-то своим: свежим хлебом, печёной рыбой, смолой, ладаном. Дворец на возвышении стоял как корабль — белокаменный, с красным тесом крыш, с высоким теремом и кружевными крыльцами. На солнце его окна вспыхивали, как зеркала, и в каждом будто мелькала новая, ещё не прожитая жизнь.
— Красиво? — спросил отец и едва заметно усмехнулся. — Тут красота для того и выдумана, чтобы дыхание замирало.
— Удобство бы кто выдумал, — буркнула Алина сквозь улыбку. — Но красиво, да.