Во дворе их встретил дворцовый распорядитель — сухой, как гусиное перо, с цепким взглядом человека, который знает, кто и куда проходит, и почему именно так. Кивал редко, но точно.
— Господин Воронцов. Госпожа… — он замялся на долю секунды, оценивающе глянув на Алину. На ней был тёмно-вишнёвый сарафан поверх тонкой льняной рубахи, узкий, но свободный на бедре; короткий приталенный жилет с металлическими пуговками — её упрямая вольность; тонкий шнурок на шее с маленьким крестом. Волосы уложены гладко, но над виском — упрямый вихор, от которого дворцовые парикмахеры бросились бы в обморок. — Вас ждут. Прошу.
Они шли галереями, где стены разрисованы травами и птицами, где потолки — тяжёлые, расписные, с подвешенными коваными светилами. По коврам ступали тихо. Под подошвой ощущалась мягкость, непривычная после деревенских полов. Алина ловила каждую деталь — узор на резной двери, блеск латунной тяжёлой ручки, рябь на серебряном блюде у сторожа, запах воска и свежей ткани, — и эта пристальная внимательность странно успокаивала: мир снова был собран из мелочей, и если мелочи подчинить, подчинится и целое.
Зал приёма был широк и высок. Двуглавый орёл на стене не давил — скорее наблюдал. По сторонам — бояре в соболях и бархатах, несколько иноземных гостей в узких камзолах и туфлях с пряжками; шёпот тек, как ручьи в весеннем овраге. Впереди — возвышение, кресло государя, ниже — кресло государыни. Она — прямая, тонкая, лицо ясное, как январский ледок, глаза внимательные. Он — плечист, в тёмном кафтане без тяжёлой лишней роскоши, с короткой бородой и открытым лбом. Не стар — моложе, чем ожидала Алина, и в этом моложе было что-то опасное: он ещё любит пробовать.
Распорядитель сделал знак. Отец шагнул вперёд; Алина — рядом, чуть позади, как положено. Поклон — не низкий до земли, но без дерзости. Алексей остановился сзади, где стояли приближённые.
— Воронцов, — голос государя был спокойным, но в нём прятался металл. — Говорят, ты болен был крепко, да поднялся. Рад.
— Милость государева, — выговорил отец, и в голосе его впервые за долгое время проступила прежняя мощь. — И… дочь моя рядом. Скажет лучше моего.
В зале пошёл лёгкий, почти невидимый рябь-шёпот. «Дочь». «Скажет». Женский голос на приёме — и не молебствие, а дело. Алина почувствовала, как жар подступает к шее, но выдохнула, нашла глазами точку — золотую нитку на ковре у ступени, — и заговорила ровно, как обещала.
— Государь, — сказала она, — прошу принять мои размышления о пользе государства. Мы отдали вам способ крепкой стали — и просим не денежных долей, а свободы дела: двадцать лет без податей, дабы рост пошёл вширь и вглубь и вернулся в казну не медью, но золотом.
Он нахмурил брови — не недовольство, а интерес, как у мастера над новой оснасткой.
— Не просишь денег? — уточнил. — Дивлюсь.
— Деньги замедляют, — ответила Алина и внезапно улыбнулась — не напоказ, а живо. — Но если не будете против, возьмём на себя обязанность: о всяком деле новом — известить. Коли польза государева очевидна — отписать без торгу.
Шорох уже не скрывали. Кто-то из бояр кашлянул неодобрительно: что это за манера — девке говорить о делах? Но государыня чуть наклонилась вперёд, и взгляд её мягко коснулся Алины — не как иглы, а как ладонь.
— Ты осмелела, дитя, — сказала она, и в слове «дитя» не было ни тени снисхождения. — Что ещё умеешь? Чаем ты удивила у купеческих, слышали. Что по врачебному?
Алина на долю мгновения растерялась — не назвать же слово из её века вслух. Но мысль, как обычно, пришла в нужное место и время.
— Чистота, государыня, — сказала она. — Руки кипятком, полотенца — в печь, ножи — в жар, бельё — в золу и мыло. Оттого люди выживают. И ещё — мази не на грязи, а на холсте чистом. У нас в городе аптекарша умелая, лекарь рассудительный — они уже делают. С вашего позволения, опишем и отдадим.
— То есть ты не тайны держишь, а дела множишь? — спросил государь.
— Тайна — в руках, — отозвалась Алина. — Кто будет ленив — не повторит, кто трудолюбив — сделает лучше меня.
Он вдруг рассмеялся коротко, как человек, узнавший в другой голове родной чертёж.
— Люблю таких, — сказал. — Либо в веретёно нитку вденут, либо всю пряжу спутывают. Ты, кажется, из первых.
Государыня перевела взгляд на отца:
— Дочь у тебя дерзновенная. Дерзость её в мире мужском не каждый стерпит. Сам-то стерпишь?
Отец не отвёл глаз:
— Я не стерплю — я поддержу. Она мне уж дом подняла. Дальше — государю пользу принесёт.