«Вот оно», — Алина ощутила, как что-то негромко щёлкнуло внутри, становясь на место, будто давно сбившаяся пружинка. На языке вертелось «спасибо», но говорить его было бы лишним: здесь благодарят делом.
— Что просишь взамен? — вернулся к делу государь.
— Выбирайте сами, — ответила Алина, заметив краем глаза, как напряглись усы у ближайшего боярина. — Нам важнее не имя, а возможность: без податей на двадцать лет и с правом учредить в городе лавку быта — с кафетерием, товарами и мастерскими. Пусть будет образец, чтобы другие брали пример.
— Титул? — уточнил он. — Ты о нём не думаешь?
Алина улыбнулась чуть криво:
— Думаю, — призналась, — но титул без дела — пустая бляха. Дело будет — и титул наполнится.
По залу, как лёгкая волна, прошёл смешок — не насмешка, нет, скорей удивление этой простоте. Государь кивнул, будто прикладывая прикидку к детали:
— Выбор дам: графиня либо княгиня. Подумайте с отцом. — Он поднял руку, упредив ропот, — не сейчас. Не шумим. Сначала — дело. Податей — нет двадцать лет. Право на лавку — да. Новые дела — по мере представления. — Он кивнул распорядителю: — Записать.
Государыня тихо добавила:
— И зайди ко мне после, дитя. Женское — к женскому. Есть вопросы, что при мужчинах не скажешь — не потому что нельзя, а потому что не объяснишь.
От неожиданности Алина только моргнула и кивнула. Алексей за её спиной кашлянул — явно облегчённый, хотя лицо оставалось каменным.
Когда их выводили в боковую галерею, шёпот опять ожил. Часть была откровенно недовольной — «что это за манеры, девка на приёме»; часть, наоборот, возбуждённо делилась услышанным: «без податей! лавка! мастерские!» — слово «пример» отскакивало от стен, как стук деревянной воланки.
— Дерзко, — сказал отец уже в тени, где прохлада пахла камнем, — но по уму. Мать твоя смеялась бы и ругалась разом. А я не ругаюсь. Я старею, дочка. Пора мне понимать, когда умная голова в доме — это удача.
— Ты не стареешь, — упрямо сказала Алина, — ты выздоровел.
Он хмыкнул и тронул её по щеке костяшками пальцев — грубо и нежно одновременно.
К ним приблизилась женщина в жемчужно-сером платье, мягком, как утренний туман. Нос — правильный, губы — слишком тонкие для доброты, но в глазах — насмешка, без злости. Мачеха. На ней — лёгкая вуаль, рука на муфте; движение — уверенное, слышно: привыкла к этим коридорам.
— Барыня Воронцова, — сказала она, кивнув, — поздравляю с твёрдостью. Не всякий мужчина у нас так стоит на ногах, как ты сегодня.
Алина поймала себя на том, что хочет парировать, — и вдруг не захотела. Лёгкий поклон:
— Благодарю. Вы… были в зале?
— Я в этих залах чаще, чем ты думаешь, — ответила мачеха. — И в следующий раз — накинь на плечи шаль оттенка светлее, чем платье, — так рукам будет спокойнее, они меньше дрожат. — И, опустив голос, добавила, почти не двигая губами: — Вон там, у колонны, двоюродная племянница одного важного человека. Сладкая, как безе, и хищная, как кошка. Привыкла брать то, что захотела. Смотри в обе стороны. И — не обижайся: иногда я на твоей стороне не из симпатии, а из расчёта. Но поддержка есть поддержка.
Она плавно скользнула прочь, как лодка от пристани. Алина стояла, чувствуя, как холодок пробегает по спине — не от страха, от собранности. «В обе стороны», — повторила она про себя и резко выдохнула.
Алексей появился так, будто вынырнул из стены. В голосе — обычная сухость, в глазах — напряжение, которое он тщетно прятал.
— Её величество ждёт, — сказал он. — В малой зале, через сад.
Сад был странно тих после высокого зала: снег ещё пятнами лежал в тени деревьев, тонкие ветки яблонь тянулись к свету; на дорожке хрустела под ногой тонкая корка льда. Алина поймала своё отражение в мутном стекле садовой двери: глаза блестят, щеки горят, губы упрямо сжаты. «Дыши», — приказала себе и вошла.
Малая зала оказалась светлее и ниже; стены — обтянуты тканью бледного лососевого цвета, в углах — высокие экраны с вышивкой: птицы на ветвях, рыбы в узорчатой воде. Государыня стояла у окна, глядя на сад; когда Алина вошла, обернулась — движение мягкое, но собранное.
— Мне не нравятся барышни, которые пытаются быть мужчинами, — начала она ровно. — Но мне нравятся женщины, которые умеют делать дело лучше мужчин. Ты, кажется, из вторых. Садись.
Они сели на низкие стулья у жаровни. Тепло было как раз такое, чтобы пальцы перестали неметь, но голова не затуманилась. Государыня рассматривала Алину с интересом врача и портного сразу.
— Скажи мне честно, — попросила она, — что ты хочешь. Не для красного словца, а правду.
— Свободы руки, — ответила Алина без кокетства. — Чтобы не доказывать каждый день, что я не случайность. И — людей рядом, которые не боятся жить иначе. И… — она остановилась, впервые позволив себе улыбнуться чуть робко, — иногда чашку хорошего чая. Это помогает думать.