Государыня рассмеялась тихо, чисто.
— Чай будет, — сказала она. — А ещё — совет: выбери титул тот, который даст тебе не только право сидеть ближе к трону, но и новых врагов понежнее. С грубыми ты справишься. С нежными — сложнее: они улыбаются и душат лентой. И… — взгляд её стал цепче, — у твоего спутника есть тень прошлого. Тень длинная. Она сегодня, вероятно, покажется. Держи голову выше. Иногда самая большая власть — это идти прямо, когда тебя пытаются втянуть в круг.
— Поняла, — кивнула Алина. Внутри всё опять зашумело, но не по-детски — по-боевому.
— Ступай, дитя, — закончила государыня. — И не забывай: я жду твоих записей по врачебному. Мне нужны живые дети и здоровые матери больше, чем лишняя бляха на титуле.
В коридоре снова ожил шум. Алина шагнула к распахнутым дверям большого зала — и увидела его: Алексея, который стоял не один. Рядом с ним — женщина в платье цвета молодой травы, тонкая, как тростинка, с аккуратным ротиком и глазами, умеющими становиться влажными за миг. Она держала его за локоть чуть дольше приличия, и, когда заметила Алину, улыбнулась — слишком дружелюбно, чтобы это было дружелюбием.
Алексей отстранил руку почти незаметно; лицо у него остыло до камня. Но этого хватило, чтобы сердце Алины глухо ударилось в ребра. Глупо — и больно. Она подняла голову, как учила государыня, и пошла прямо, будто несёт в ладонях чашу, которую нельзя расплескать.
— Госпожа Воронцова? — голос женщины был сахарным, но кончик слова резал, как тонкое лезвие. — Столько слышала! Я — Мария. Старый друг господина Алексея. Очень старый.
— Поздравляю, — ровно сказала Алина. — Старые друзья — это всегда радость.
— Конечно, — Мария наклонила голову и, не отводя глаз, положила ладонь на собственный плоский живот. — Мы с ним много пережили. Многое ещё впереди.
Алина улыбнулась уголком губ — почти вежливо, почти тепло.
— У каждого — своё впереди, — ответила она. — И это прекрасно.
Алексей открыл рот, словно хотел что-то сказать, но Алина уже повернулась к отцу, взяла его под руку — спокойно, уважительно — и вместе с ним направилась к выходу в садовую галерею. Спина держала линию, шаг был ровный. Внутри же всё шумело, как весенний лёд. На секунду захотелось глотнуть воздуха — хоть каплю — и смеяться или плакать. Она выбрала другое: дышать медленно, считать шаги и мысленно перечислять — «чай с корицей, мыло с дегтём, сталь, лавка, люди, отец». Сердце отвечало: «и он», но это слово она аккуратно отложила на полку, как хрупкий кубок — позже.
В галерее пахло смолой и мокрой корой. Отец сжал её локоть, крепче, чем требовалось для опоры.
— Дерись, — сказал он негромко. — Но не словами. Делом.
— Справлюсь, — ответила Алина. И впервые за весь день улыбнулась так, что самой стало легче.
Вдалеке звонили колокола — не громко, как будто кто-то пробовал голос. Дворец дышал, как живой; город затаился на вдохе. И где-то совсем рядом начиналась новая сцена — уже не аудиенция, не шёпот придворных, а их собственная борьба за место, за имя, за право нести чашу, не расплескав ни капли.