У Алины сердце дрогнуло. Она подняла глаза на отца. Он сидел молча, но взгляд его был ясен: «Теперь всё изменится».
Глава 3.
Глава 3
Город проснулся ещё до рассвета: где-то на соседней улице звякнула упряжь, заскрипела повозка с мешками муки, а вдалеке протянулся ленивый колокольный удар — как зевок огромного зверя, которому не терпится снова двинуться по делам. В нашем доме шевеление началось с шёпотов — Дарья и Феклуша перетирали между ладонями скатерти, проверяли, не осталось ли на краях ниток; Авдотья в подвале перебирала бастурму, щупала сыр, а в печи уже пыхтели мои бисквиты. От топки пахло смолёными дровами и ванилью — её мы добыли по знакомству у купца, прячущего редкие специи по дну бочек с корицей.
Я спустилась в кафетерий в своём новом наряде — из тёмного зелёного сукна, с облегающим лифом и короткой жилеткой, затянутой на косые пуговицы. Юбка была с тайной: внутренние кулиски позволяли перехватить подол и свободно бегать между столами, не наступая на собственную судьбу. Волосы я подняла в высокую причёску, гладкую и строгую, оставив у виска чуть упрямую прядь — ей я позволяла жить своей жизнью: она напоминала, что я всё ещё я.
— Барыня, — прошипела из-под прилавка Феклуша, — самовар кипит, как чёрт на исповеди!
— Значит, людям будет чем греть души, — ответила я. — Давай чашки на поднос. Где сахар?
— Вот, — Дарья шмыгнула носом и вытащила жестяную коробку. — Беречь будем, а то на зиму не хватит.
— Сегодня — не беречь, — я улыбнулась. — Сегодня — запомнить.
Передние окна мы вчера украсили витражными стёклами — грубоватыми, но цветными: солнце уже пробивалось сквозь синеву и мёд, ложилось пятнами на пол, и казалось, будто мы стоим в расплавленном янтаре. Над дверью висела вывеска, выжженная Тимофеем: «Лавка быта. Чай. Сладости. Мыло. Сыр». Еще ниже рукою Пантелея, аккуратной, школьной, приписано: «Бастурма. Новые товары».
Первые посетители появились не из числа богатеев — из соседнего двора пришла вдова с двумя мальчишками, в вылинявшем платке, но прямо держащая спину. Они остановились у входа — смущение, надежда, голод. Я сделала вид, что не замечаю их неловкости, указала на стол у окна:
— Заходите. Сядете — согреетесь. Для вас — чай с мёдом, для мальчиков — бисквит. Сегодня у нас открытие.
— За деньги? — спросила вдова, готовясь удариться в торг.
— За добрую память, — сказала я и подмигнула. — А в другой раз приведёте соседок.
Мальчишки, спотыкаясь, ткнулись носами в тарелки; на губах у них остался сахарный блеск. В глазах — то самое «что, так можно?». Я поймала этот взгляд, как птицу, и спрятала в сердце. Хозяйка должна кормить не только кассу — и дом, и слух, и веру в то, что добро здесь не чужое.
Сразу за ними из подъехавшей коляски вышли две дамы в душегреях, с меховыми воротниками. Глаза — сметливые. Такие нюхом чувствуют, где мода.
— Сестрица, погляди-ка: столики, как у немцев, — шепнула одна другой. — И чай в чашках, не в мисках.
— У нас — кафетерий, — произнесла я вслух, словно невзначай. — С бисквитами и сгущёнкой.
— С чем? — не поняли они сразу, но слово «сгущёнка» само шевельнуло их любопытство.
Я поставила перед ними блюдо: светлые бисквиты с густой кремовой лентой между коржами. Крем — моя ночная победа: молоко уварено с сахаром на медленном огне и щепотью соды, до густоты правильного обещания. Дамы отломили по кусочку, молча прожевали, потом переглянулись, будто сверили тайную карту.
— Это… — сказала одна. — Это вкус детства, которого никогда не было.
— Сколько?
И вот тут вступила моя любимая часть — цифры. Пантелей стоял у дальнего столика с толстой книгой учёта, перо — готово, чернила — глянцем в блюдце. Я назвала цену так, чтобы дамы вздрогнули, но не отскочили: пусть поймут — тут не базар, тут вкус и время. Они кивнули и… заказали две коробки «для дома». Я подумала: «Пошло».
На пороге обозначилась высокая тень; от витража на щеке гостя проступил синий отблеск. Алексей. Снял перчатки, не теряя солдатской лёгкости, и протиснулся сквозь суету так, будто стены сами уступали дорогу. Взгляд — быстрый: проверил, не тесно ли у входа, не слепит ли солнце в дверях, не прячется ли в углу чей-нибудь дурной умысел. Потом улыбнулся краем губ:
— Поздравляю с плавным стартом, хозяйка.
— Следите, чтоб никто этот старт не сболтал, — ответила я, наливая ему чай. — Как вам вид витражей?
— Слишком красиво, чтоб никого не раздражать, — бросил он. — Но если кто посмеет бросить камень, у него кулак раньше треснет.
— Грозно, — фыркнула я. — Возьмёте бисквит?