— Возьму вашу улыбку на час хранения, — сказал он тихо, так что услышала только я. — И чашку — тоже.
Я покраснела до ушей, отворачиваясь к печи, потому что, кажется, внутри меня кто-то споткнулся и рассыпал горсть горячих орехов. Хорошо, что в этот момент в дверях выросли новые гости — шумные, пахнущие дорогим табаком.
— Барыня Алина? — раздался уверенный голос. — Мы от купца Колыванова. Слышали, у вас бастурма не «гнилой тиной» тянет, а солнцем. Проверим?
— Проверяйте, — сказала я. — Но солнце у нас по весам.
Дарья ловко вынесла на поднос три тонких ломтя, посыпанных перцем и растёртой сухой зеленью. Мужчины откусили, переглянулись: в глазах — умные серебряные монеты.
— Сколько возьмёте за пуд? — спросил один, стирая пальцем масло с бороды.
Я сказала им цену, которая учитывала не только труд, соль и время, но и новизну. Они шумно возмутились — так полагается по чину — потом… согласились на половину партии и дали задаток. Пантелей тихо, не поднимая глаз, записал в книгу, и в графе «долг» сделал аккуратную засечку: «Колыванов. Доставка — по пятницам».
— И ещё, — добавила я, — мы внедряем новую услугу. Доставка по домам. Для постоянных клиентов — бесплатно, при заказе выше рубля.
— Доставка? — купец приподнял бровь. — Ноги свои вам дам? Или лошадей — для учений?
— У меня есть мальчишки, быстрые как русалки, — сказала я. — И две легкие тележки. К обеду получите заказ.
Он рассмеялся:
— Понял. Вы не барышня. Вы — разбойник. Приятно иметь с вами дело.
Они ушли, оставив запах насыщенного табака и предвкушение звонкой монеты. Я позволила себе на секунду прикрыть глаза: да, числа складываются в музыку.
— Барыня, — шепнула Авдотья, подталкивая меня в бок. — Смотри… Вон кто идёт.
На пороге возникла она — мачеха. Сегодня — как из портрета: шёлковая душегрея небесного цвета, рукава расписаны тонкими белыми ветвями, на висках искрятся застёжки. Лицо — ровное, собранное; только ресницы дрогнули, когда она увидела витражи и людей за столами. За её плечом — другата ей под стать, хрупкая графиня. Они вошли так, что воздух в лавке сам выпрямил спину.
— Добрый день, — сказала мачеха, голосом, где снег течёт под солнцем. — Я слышала, здесь… новшества.
— Добрый, — ответила я, не делая реверанса глубже, чем прилично. — Да, у нас новшества. Хотите — попробуйте.
Она будто оценивала не еду — меня. Села к окну, положила перчатки поверх сумочки.
— Будьте любезны, — сказала графине, но слышали все, — начните с того, что ваша лавка умеет лучше всего.
— Чашку чая с розой и лавандой, — ответила я. — И бисквит со сгущёнкой. А ещё… — я улыбнулась, — бастурму. Узнаете, что это слово значит на вашем языке.
Пока они ждали, мимо входа прошёл торговец зеркалами; на стекле мелькнуло наше разноцветное окно, и я подумала: как странно жить в мире, где прошлое течёт сквозь тебя, а ты — сквозь него.
Мачеха попробовала бисквит — не дрогнувшие губы, ровная осанка. Потом, словно задумавшись, отломила ещё кусочек. В глазах — тёплый, недобровольный огонёк. Она опустила взгляд, чтобы его спрятать.
— Если позволите, — сказала она тише, чем надо для светской беседы, — дам один совет: вам нужен надёжный поставщик чая и кофей. Не купец-брехун с ярмарки, а дом, где понимают, что такое аромат. Зайдите на Варварку, к англичанину Питту. Скажите, что вас направила…
Она не договорила — подняла взгляд, встряла в мою тишину, и закончила сухо: — Скажете — от меня.
— Благодарю, — ответила я, и в груди что-то щёлкнуло: вроде запертая дверь откинула засов.
Графиня наклонилась к ней, шепнула что-то светское; мачеха лишь мельком тронула платок на груди.
Когда они уходили, у дверей возникла сутолока — как нарочно. Два молодца, одетые по-немецки, расступились, и на мгновение мачеха оказалась лицом к лицу с женщиной в темно-вишнёвом плаще. Та женщина, ещё не названная, ещё не втянувшая в наш дом свои липкие тени — но я ощутила от неё холод, словно от окна, забывшегося на январь. Она смерила меня взглядом, как портниха — мою жизнь, и чуть улыбнулась. Алексеевы пальцы сжались на краю прилавка так, что скрипнуло дерево; он сделал шаг — и остановился. Мы обменялись коротким взглядом: «Потом». Я кивнула. Потом.
Толпа впустила новый запах — корица, гвоздика, цитрус. В лавку вошёл человек невысокий, с живыми глазами и аккуратной бородкой: хозяин «Постоялого двора у Якова». Он попробовал сыр, кивнул, проглотил бастурму, задумался.
— Дам заказ, — сказал без прелюдий. — Три пуда бастурмы к воскресенью. И сыра — полпуда, но каждый круг — с вашей… сладкой штукой сверху. Как её… сгущёна?