— Сгущёнка, — поправила я. — По рукам.
Пантелей положил в книгу новую строку. Чёрные буквы легли как стежки на полотне. Я ощутила — ткань дня срастается.
Для дам из хороших домов мы приготовили чайную полку: там стояли банки с нашими смесями. «Садовый» — с мятой и яблочной кожурой; «Розовый» — с лепестками; «Московский» — чуть дымный, на хвое. Мы позволяли нюхать смеси, как духи, и выбирать на запах. Женщины остались детьми: носы уткнулись в банки, щёки зажглись, мимоходом шелестело: «Ах, и этот — тоже». Мы продавали по унции, завернув в серую бумагу с печатью лавки. Дарья дала девочке-курьеру новую сумку — из плотной холстины, с крепкими ручками — и отправила первый в истории города «домашний заказ».
В промежутке между покупателями я успевала заглядывать в кухню — шептать Авдотье: «Ещё пятнадцать бисквитов!», менять чайники на подставках, приламывать прядь у виска. От полок пахло ладаном и дегтем, от столов — сахаром и чаем, от людей — надеждой. Встревоженные, как птицы, они садились и через пять минут уже говорили друг с другом, смеялись, делились новостью о «новой лавке». Кафетерий оказался не местом, а поводом — поводом встречаться.
— Алина, — Алексей оказался рядом, незаметно, как всегда, — у входа два типчика спорят о ценах. Один уже щупает кошель через кафтан. Позволишь?
— Предложи им по чашке чая «за счёт дома» и расскажи о скидке на второй фунт, — сказала я. — Преврати спор в торг, а торг — в покупку.
— Неплохой план, — усмехнулся он. — А мне позволено что-нибудь… для себя?
— Позволено, — ответила я. — Но позже. Когда руки не будут в муке.
Он ушёл — и правда вернулся через четверть часа с чеком: купили две банки чаю и кусок сыра «на пробу». Я показательно похлопала ему по плечу, шепнув: «Способны вы, сударь, к мирной жизни».
К полудню лавка гудела, как пчельник. Мы успевали всё — и улыбаться, и резать, и заворачивать бумагу с печатью. Разве что Пантелей начал хмурить лоб: чернил не хватало; я вынула запасной пузырёк, и он с благодарностью склонился над книгой, как монастырский писец — над летописью.
Ближе к вечеру явился Семён Петрович с Марьяной. Лекарь выглядел сурово-довольным — это его редкая порода улыбки. Марьяна принесла корзину стеклянных флаконов.
— Вот ваш заказ, — сказала она. — Масло розы, лаванды, шалфея. И маленькое чудо — белый воск. Попробуйте в мыле: ручки дам будут благодарны.
— Спасибо, — сказала я от всей души. — Процент с продаж — как и договаривались.
Семён Петрович кашлянул:
— Я оставил для вас записку для ратуши: если кто станет спорить о «безопасности их мазей», позовут меня. Подпись и печать у меня не из худших.
— Вы — наш форпост, — кивнула я. — А мы — ваш рынок.
Мы чокнулись чашками травяного чая. В этот момент в лавку вошёл отец.
Он пришёл без свиты, опираясь на трость, но спина — ровная. Лицо — усталое, но живое. Он остановился у порога, оглядел всё — столы, витражи, людей, очередь у прилавка — и медленно, как будто отмерял судьбу, шагнул внутрь. Челядь расступилась. В его сторону потянулась целая арфа взглядов — уважение, любопытство, шёпот.
— Батюшка, — я поспешила к нему. — Осторожно, порожек.
— Вижу, — сказал он хрипло, но без прежнего усилия. — Порожек — мал, а дело — велико.
Я подвела его к окну. Он сел, положил трость рядом, посмотрел на меня, потом — на Алексея. Главное сказано было глазами: «Берегите».
— Это… — отец повёл кистью, обводя воздух, — твоё.
— Наше, — поправила я.
Он кивнул, уголки губ дрогнули.
— Угощу, батюшка? — спросила я. — Чай… и то самое.
— То самое, — согласился он.
Когда он откусил бисквит, я вгляделась в его лицо, как в карту. Сначала морщина насторожённости, потом — удивления, потом — мягкая слабость — память о детстве, которого у него, возможно, и не было. Он вздохнул и тихо произнёс:
— Дом.
Я прижала пальцы к скатерти, чтобы не дрожали. Алексей стоял рядом, молчал. В этой молчаливой четверти минуты было больше, чем в самых громких тостах.
Снаружи потянуло вечерним холодком, и лавка, казалось, стала теплее. Мы закрывали двери позже обычного; я отпустила последних гостей, повесила табличку «Завтра с девятого», и только тогда позволила себе сесть.
— Сколько? — спросил Алексей, опершись плечом о стойку.
— Сегодня — не счёт, — сказала я. — Сегодня — знак.
Пантелей всё равно подошёл с книгой. Цифры были чёткими, как лестница: выручка — выше ожидаемой, задатки — достойны. Заказы — на неделю вперёд. Я провела пальцем по строкам — как по шероховатому камню, на котором строят дом.