Еще долгое време на ногах Алины виднелись 2 багровые полосы, пересекавшиеся крест-накрест. Они были отчетливо заметны сквозь белые колготки, в которых Алина ходила в детский сад. Однажды, когда мать пришла забирать ее, классный руководитель, внимательно посмотрев на мать, указал на Алинины ноги и спросил, что случилось. «Прыгали через скакалку и случайно попали» — мать взяла Алину за руку и крепко сжала. Алина молча кивнула головой. С тех пор отец практически никогда не трогал Алину физически — лишь порой тряся за плечи или тыкая пальцем в грудь.
Глава 6.
Глава 6.
Алина молча смотрела в черную гладь пруда — и сейчас, и на протяжении последних лет она не считала этих людей врагами — видимо ее выбор, который казался тогда окончательным, как-то постепенно был отменен. И она понимала, почему так случилось.
Тогда, когда пошатнулось и треснуло ее отношение к человеку, которого по наставлению матери она считала «добрым, но со вспыльчивым характером» — появилось как будто очень «взрослое» ощущение разорванности, отстраненности от отца и матери, какого-то «чужого дядьки», который оказавшись почему-то в их доме, обижает ее, Алину, и обижает ее сестру. Ощущение это было очень болезненным, гораздо более глубоким и пугающим, чем любая обида. И после Алина искренне пыталась забыть этот момент, будто бы его не было вовсе. Алина знала, и никогда не сомневалась, что мать любит ее, она верила матери, что ее любит отец — она пыталась забыть и выкинуть все то, что мешало бы ее вере.
Небо совсем заволокло тучами. Мелко заморосил дождь, он почти не пробивался сквозь кроны деревьев, но одна из крупных капель попала прямо за шиворот свитера — Алина поежилась.
Мать Алины была медсестрой и работала с животными в какой-то лаборатории, Алина в детстве не вполне понимала эту должность, и говорила всем, что ее мать — ветеринар. Однажды лаборатория попала под сокращение — кроме прочего, требовалось сократить белых мышей. Сотрудникам разрешили забрать их домой по желанию. И Алина попросила принести мышонка.
Это было осенью, целый день на дворе лил холодный дождь. Мать временно направляли в какой-то другой центр, который находился очень далеко, по пути туда она отдала бы мышенка отцу, а тот бы привез его домой. Было уже поздно, отец пропустил обратный автобус и собирался вернуться на такси, но телефон как-то неожиданно разрядился и перестал работать.
От места работы матери до дома его отделяло почти 6 километров — и все это расстояние он пробежал пешком, под проливным дождем, держа мышонка в тепле под курткой.
Отец торжественно стоял на пороге — с одежды, с бороды и остатков волос на висках капала вода, и Алине казалось, что он улыбался, очень искренне. Он аккуратно достал из-за пазухи мышонка и отдал его Алине.
Тот сидел на ладони, осматриваясь. Осторожно переползая от одного края к другому. Внезапно, он как то странно, очень высоко пискнул , вздрогнув всем телом — Алина поняла, что он чихнул. Мышонок прожил всего 3 дня. Как сказала мать —простудился. Он отказывался от корма и постоянно чихал, и все менее охотно двигался, на 3 день он перестал двигаться вовсе и Алина закопала его во дворе.
И тогда ей было очень жалко — и мышонка, и отца, такого счастливого тогда. И за то, что он промок, и за то, что будто бы смерть этого мышонка сделала напрасной его радость. И за то, что он ходил в помятом старом плаще и пиджаке, давно протертом на рукавах, с дырявой повсюду прокладкой, но при этом всегда старался выбрать для них с Ангелиной самые лучшие вещи. Таких воспоминаний было много, слишком много, чтобы отказаться от них.
На людях отец всегда вел себя очень стесненно, говорил быстро, очень вежливо, даже заискивающе, и постоянно горбил и без того очень сутулую спину. Когда порой они шли по торговому центру, Алине казалось, что это вовсе не какой-то взрослый мужчина ведет за руку ее, 8-летнюю девочку, но что наоборот, это она выгуливает какого-то очень большого ребенка. Она давно заметила, что отцу тяжело говорить с людьми на отвлеченные темы — даже находясь в семье, он всегда говорил так, будто что-то объяснял, когда тема заканчивалось, он придумывал что-то другое, что можно «объяснить». Только в этом, каком-то формальном стиле, он и мог вести длинный диалог. То живое, гибкое общение, когда мысли скачут в разговоре спонтанно от темы к теме, прерываясь шутками, совсем было для него невозможно. Этого он совсем не умел. Это же неумение признавала за собой Алина.
Уже много лет отец работал учителем литературы, всегда добросовестно, но почти не общался с коллегами. К ученикам он так же относился уважительно и вежливо, хотя многие считали его уроки скучными, стиль его общения сильно отличался от общения Михалыча гораздо большей конкретностью. Лишь однажды, много лет назад, его что-то так разозлило, что он швырнул в ученика учительским стулом. Эту историю мать рассказывала в пример того, насколько тяжелая и нервная работа учителя, и что отец приходит очень уставшим. Но с тех пор ничего подобного не было. Начальство ценило его вежливость и исполнительность, стены в доме были увешаны разными грамотами. На работе его называли «золотым человеком» —так, по крайней мере, говорил он сам.