— Ааа, да? Страх потеряла? — отец поднял над столом дрожащий от напряжения багровый кулак.
—А вместе с ним и совесть, да?
— Что, и от пуль не будешь прятаться? И высоты не боишься?
Алина ничего не ответила. Она знала, что и отец все понимает, и что он знает, что она, Алина, все понимает, ему не нужно ничего «объяснять».
Этой фразой отец как будто предложил свести конфликт на нет, замять эту неудачную импульсивную выходку, что было довольно необычно для него по мнению Алины, и она могла бы только предположить, что сам повод был неприятен. Отец, может быть, не хотел заострять внимание на том, что он чего-либо боится. Алина сказала бы, что и вправду, человеку свойственен страх, что каждому страшно разное. Отец согласился — и этот разговор бы прекратился. Но сейчас Алина не хотела ничего заминать, ничего сводить на нет. Сейчас, вопреки обычному, она хотела продолжать до какого-то пока неизвестного, но логического конца. В воздухе вновь повисла пауза.
—Бессовестная скотина! Тупая бессовестная скотина! Нету совести…— проговорил отец качая головой и разводя руками, нарочито грустным голосом, как будто и не хотел этого говорить, но теперь с неохотой вынужден констатировать неприятный факт. Он говорил довольно быстро, полушепотом, обращаясь не то к матери с сестрой, не то в пустоту.
— Ничего не может, ничего не умеет! вместо того, чтобы нормально учиться... — он махнул рукой.
—Шлюхой будет! Будет работать шлюхой! Мразь !
— Ну а куда еще? — он снова развел руками.
После каждой фразы он слегка оборачивался на Алину, будто приглашая ее ответить что-нибудь. Постепенно голос становился все более спокойным, и морщины на лице разглаживались.
Алина знала, что если ничего не скажет, то этот монолог закончится, но сегодня какая-то уверенность распирала изнутри.
— Достойный человек... — начала Алина.
— А ты можешь замолчать? — ее вдруг перебил резкий пронзительный голос, интонацией он был удивительно похож на голос отца, и показался каким-то затравленно-болезненным. Алина вздрогнула от неожиданности. Это говорила Ангелина.
Только сейчас Алина с удивлением заметила, насколько взрослой выглядела сестра: в ушах были сережки, и она даже была накрашена, вернувшись с какого-то неизвестного Алине мероприятия. Волосы были аккуратно приглажены каким-то блестящим лаком.
— Да Ань, я просто... — уже совсем иначе, как будто растерянно, почти жалобно проговорила Алина.
— Нет, ты просто замолчи — и все.
— Но это важно Ань, это правда важно…
— Бл**дь, ты тупая что ли? — эта фраза вновь была сказана совсем «по-отцовски», с характерным как будто раздраженным удивлением.
— У меня голова раскалывается, а мне еще задачи сегодня решать по математике, олимпиадные! —на последнем слове Ангелина сделала особенный акцент. — Ты можешь не разводить сейчас!?...
— Да Ань, не переживай, я просто…
Ангелина молча подняла взгляд на Алину. И в этом взгляде Алина будто увидела отца, с тем же характерным тревожно-злобным не то удивлением, не то обидой.
— Ладно, ладно.. —Алина подняла руки к лицу, будто бы прикрываясь от этого взгляда, и пятясь назад, вышла из кухни. Позади, за спиной, кто-то громко хлопнул дверью.
Алина остановилась в проеме коридора, в паре метров от входа в кухню, уже совсем стемнело и падавший оттуда свет заканчивался здесь резким контуром на полу, разделяя ярко-желтый свет и темно синюю тень. Алина остановилась где-то посередине этой черты — она хотела пройти в комнату, но будто испугалась этой темноты и остановилась так, чтобы в матово-стеклянную дверь еще были видны силуэты, но не слишком близко, не совсем на свету, чтобы если вдруг кто-то выйдет, она бы нырнула в это тень, спряталась и укрылась с головой под одеялом. Одна ее рука была освещена желтым, другая казалась совсем синей.
Алина молча смотрела на этот контур. В голове как будто была пуста. Она не хотела принимать и признавать, что та девушка, которая говорила с ней только что — это сестра, та самая, с которой они запускали когда-то кораблики по реке, казалось, совсем недавно. Но на самом деле, конечно, она понимала — все эти изменения произошли не вдруг и не сразу. Просто она не хотела их замечать. Она слышала, как сестра плакала, и не смотря даже на то количество подружек, она жаловалась матери, что ей одиноко. Алина не совсем понимала это чувство, но она видела, что что-то не так, она видела это давно… Но все это время сестру она воспринимала как опору, ею же придуманную, неразрушимую скалу той детской непосредственной радости, которую она запомнила... И Алина просто не хотела замечать ничего, что мешало бы ее вере. За этой скалой она будто спрятала все самые дорогие воспоминания — но теперь эта скала разрушилась в один миг, исчезла и утонула где-то в черной воде, и вместе с ней будто утонуло, оказалось ненастоящим все то детство, которое этим вечером Алина вспомнила...