И сейчас Алина чувствовала какую-то силу в глубине, какой-то двигатель, ту волю, которая родилась вместе с огнем из этого отчаяния. Не надо было сжимать кулаки и прыгать, не надо было строить грандиозные планы и укреплять веру в будущее — и не надо ничего себе обещать. Не надо планировать. Эта воля просто есть. Есть потому, что внутри где-то горит теплый огонек. И она знала, что эта ее воля — настоящая. Такая, которая, наверное, в этом мире на многое способна.
Глава 11.
Глава 11.
Вновь ночь сменил холодный рассвет, и вновь взошло солнце, вновь оно скрылось за красным горизонтом, уступив место звездам. Алина все еще смотрела ролики на ютубе из бесконечной полосы рекомендаций, пока снова не заснула — на этот раз надолго, и спала до самого утра, а потом медленно просыпалась, находясь где-то в промежутке между яркими снами и бодрствованием, ощущением реальности. И лежала так на диване до самого полудня.
Она бы лежала и дальше, но в голову тонким ручейком просочилась непонятная тревога, она засела там и постепенно росла и крепла, эта тревога совсем не похожа была на прежние ощущения спутанных мыслей, но и не хотела исчезать.
Алина медленно ходила из стороны в сторону, вышла из комнаты на кухню. Она уже не могла так беззаветно сидеть на ютубе. Солнце постепенно и медленно клонилось к закату —Алина с балкона задумчиво осматривала окрестности...
К дому подъехала машина такси — открылась дверь, но снаружи показались вдруг силуэты матери и отца. Будто ударом тока, волна ужаса пробежала по спине.
Черт! — резко развернувшись, она бросилась к выходу на лестничную площадку, затем вновь забежала в комнату, и остановившись, будто заметалась из стороны в сторону, не зная, куда идти.
Только сейчас Алина наконец поняла причину тревоги. Сейчас, увидев эти знакомые силуэты, она поняла, что совершенно не готова к этой встрече — не готова вновь видеть эти глаза и слышать этот голос. Она слишком берегла это новое сознание и этот огонек.
На время, на несколько дней, она будто бы забыла все прошлое. Забыла, что живет в подмосковном поселке городского типа, что ходит в школу, что родители уехали на 3 дня и сейчас вернутся. Но вся прошлая жизнь не осталась где-то позади — прямо сейчас она продолжается. Это только для нее мир перевернулся вдруг до неузнаваемости, но остальное осталось прежним. Она помнила это физически, но будто не осознавала разумом...
Сейчас этой встречи может не выдержать тот лед, и тот мост, та плотина, которую она выстроила за несколько дней — ее сметет потоком черной воды…
Это произойдет не по логике и смыслу — но физически, просто потому, что мозг, или какие-то пучки нейронов — не привыкли еще, не перестроились до конца. Прямо сейчас она ощущает все многолетнее прошлое, не считая совсем детства — как сон, а эти 3 дня — как реальность. Но если сейчас силой втолкнуть, впихнуть это прошлое — что если все перевернется наоборот, и многолетняя правда вновь станет реальностью, и ее теперешнее ощущение останется в памяти каким-то коротким сновидением? И она вновь станет тем, кем была до того — в один миг все разрушится... Эта мысль пугала более всего.
Ей надо было с утра собрать вещи — и бежать, куда угодно, хоть в бордель. Но не оставаться здесь — это смертельно сейчас. Потом пройдет месяц, или 2 — и она вернется за Ангелиной, когда плотина окрепнет, но сейчас...— сейчас она беспомощна против этой злобы как младенец...
Алина собралась с силами и остановилась посреди комнаты. За ту минуту, пока добирался скоростной лифт, она не успела бы уже ни одеться, ни выбежать незамеченной. Она вдруг увидела разбитое зеркало в коридоре, о котором совершенно забыла, и волна мурашек пробежала по спине вновь.
На лестничной площадке послышались шаги. Алина бросилась на кровать и укрылась с головой одеялом, плотно, до боли, заткнув уши пальцами. И все же она услышала, как с громким щелчком открылась дверь. Приподняв край одеяла, она смотрела через щель, намеренно прищурив глаза, чтобы силуэты людей были смазаны и расплывчаты — она боялась увидеть их четко, реально, такими знакомыми, какими они были.
Отец практически сразу, в коридоре, разделся до трусов, и собирался пройти в ванную, но через несколько шагов повернулся в сторону разбитого зеркала.
— Ого!? — спросил он как обычно, демонстративно удивленно.
— А это что за подарок!? Кто это нам тут делает такие подарки? — как обычно, начиная нарочито вежливо, к концу фразы или предложения его интонация приобретала оттенки какого-то искреннего раздражения, граничащего со злобой — и эта злость совсем не казалась искусственной.