Он наклонился и поднял что-то с пола — Алина догадалась, что это нож, он все еще валялся там, отец поднес нож острием к зеркалу, будто изучая траекторию удара, а затем медленно прошел в сторону кровати, видимо с самого начала увидев под одеялом ее силуэт.
Медленно приблизившись, он резким движением сорвал одеяло, и крепко, до боли, схватив Алинину руку, вложил туда нож.
— Твое? Не потеряла? — спросил он будто бы услужливо.
Алина вновь видела перед собой его лицо — красное, с вздувшимися на лбу венами. И в этот момент ей казалось, что в мозг заливают какой-то расплавленный свинец.
— Это случайно! Это не... — пробормотала она. Вскочив с кровати, сбоку от отца она попыталась выбежать из комнаты, но все тело будто дернуло назад.
На плече лежала вытянутая огромная рука отца — казалось, он не прилагал никаких усилий, но Алина не могла сделать ни шагу. Отец, все также держа за плечо, молча обошел ее по кругу и встал в дверном проеме, и после этого, слегка тряхнув, отпустил...
— Нет, зай, ты погоди! Дело-то серьезное! Может, с головой проблемы ? С головой? — отец повертел огромным указательным пальцем возле виска, как будто специально надавливая как можно сильнее, чтобы почувствовать какую-то боль.
— Родителем мстишь, да ? —спросил он вкрадчиво.
— А ты знаешь, сколько оно стоит? Знаешь, сколько мне пахать? Знаешь, сколько мне горло рвать, чтобы такое купить, чтобы на такое заработать ? — как всегда, начиная вежливо, почти жалостливо, отец говорил все громче и громче. Но к концу фразы, где-то со слов пахать, будто и сам потерял контроль над голосом.
— Мразь! — закричал он, и голос сорвался, на секунду став совсем высоким, тоненьким... Отец вздрогнул всем телом.
Казалось, он даже не хотел так говорить, и это сделала какая-то непреодолимая для него внутренняя сила, которая мучает и издевается и над ним самим. Продолжая дрожать всем телом от напряжения, отец ударил в стену ребром полу-сжатого кулака, издав приглушенный крик. Лицо сморщилось от боли. И действительно, удар такой невероятной силы, пришедшийся в стену, наверное, был очень болезненным. Алине показалось, что от этого глухого удара задрожал пол. И ей показалось, она уже никогда не пройдет через этот дверной проем…
Алина ощущала, что тот небольшой ресурс, небольшой запас прочности, созданный за 3 дня сейчас разрушится и сломается, что она близка к какому-то пределу...
Она упала на колени, сжав руки в жесте мольбы, и громко прошептала:
— Пропусти меня! Пожалуйста! Давай потом, только не сейчас ! Пожалуйста! Только не сейчас!
И сразу же, не видя еще реакции отца поняла, почувствовала, что ошиблась — ей нельзя было так делать, надо было стоять и молча смотреть — до конца. Сейчас не важно даже, как отреагирует отец: она будто бы унизила, поставила на колени все то, что видела за эти дни, как будто проявила ту трусость, с которой так долго боролась и потеряла поэтому всю гордость. Но это была не просто гордость. Это был щит, отделявший от того, на что она смотрела свысока и со стороны. На всю накопленную внутри боль, злобу и обиду, разрушающую мысли, и на наблюдаемое прямо сейчас— на ту часть души, что она не признавала и отвергала, которую ей как будто удалось потерять и оставить где-то в глубине бразильских джунглей. Но этот щит отец сломал сейчас, и она будто встала на колени перед его волей.
По выражению глаз отца показалось, что он был даже рад этой выходке — обычно Алина без всяких эмоций молчала, опустив голову, но сейчас сама создала повод для продолжения диалога, причем совсем не так, как в последние несколько дней, с каким-то надменным презрением и даже отвращением — она сейчас казалась совсем разбитой и потерянной. На лице можно было увидеть смятение и какую-то немую мольбу.
— О Господи! — воскликнул отец театральным голосом.
— Что за трагедия! Что за драма!
— Ты что, Софокл, да? Я что, попал в театр!? Так давай тогда похлопаю! — и он громко захлопал своими огромными руками, поднося их к самому лицу Алины. Как будто удачная мысль отразилась на его лице.
— А на колени и я могу встать, это ведь не сложно! Какой легкий способ решения проблем, да!? И никакой ответственности! Да!? И никто не упрекнет за ошибки!
С этими словами он грузно, с хлопком, опустился перед Алиной на колени, раскинул руки в стороны и поднял голову, устремив взгляд в потолок, будто молится какому-то божеству.
Его руки удивительного размаха напоминали крылья огромной птицы. Алина поспешно встала. Как-то растерянно она смотрела сверху вниз на эти огромные руки, преградившие ей путь.