Стоя там, она прокричала: «Я просто хочу тебе помочь ! Правда! Искренне! Ты ведешь себе недостойно!»
Сейчас ей уже не было страшно, она испытывала скорее отвращение, и быть может, какую–то даже жалость. Раньше Алина не говорила с отцом настолько прямо — и может быть, сказанные слова произвели на него впечатление.
«Пошла прочь!» —огрызнулся тот, отворачиваясь спиной.
Глава 4. Омут.
Глава 4. Омут.
Их квартира находилась на 14 этаже 17-этажной высотки типичного подмосковного жилого комплекса, эти дома плотным кольцом окружали известный красно-зеленый супермаркет и недостроенный детский сад. В школу Алина ездила на автобусе, который ходил лишь 3-жды в день, утром в 7 часов, и вечером в 6 и в 9. Окна смотрели на большую парковку, прямо за ней расположился парк, который, впрочем, скорее был участком лесного массива, без какого–то особенного обустройства.
Алина прошла через коридор лестничной площадки до лифта и спустившись, вышла из подъезда. Сердце сильно стучало, и ей вновь казалось, что мысли путаются и разваливаются.
Уже завтра отец уезжал с классом в трехдневную экскурсию, устроенную школой в это странное время вместо какой–то отмененной в прошлом году. На эту экскурсию, на свободных местах, ехали еще мать и сестра Алины, Ангелина. Алина отказалась. На целых 3 дня она останется дома совсем одна — отчасти именно этим Алина и объясняла свой приступ смелости.
Она уже знала, что сейчас пойдет к омуту. Так многие называли парковый пруд, который находился на склоне пологой долины, созданной протекавшим внизу ручьем. От главного входа довольно долго пришлось бы подниматься вверх, это место обычно было безлюдным.
В этот пруд впадал небольшой, но очень мутный и грязный ручеек, который тек параллельно главному ручью, по склону. Может быть, от большого количества чернозема, вода в омуте была непроницаемо черной, а может, он и вправду был настолько глубок, каким казался... Черную воду окружали полусгнившие деревянные бревна, спуск присыпан крупным гранитным щебнем, такой обычно кладут вдоль рельс. Прямо на этот щебень, у самой воды, уселась Алина. Пруд был так мал, что ветви деревьев совсем завесили небо, и над водой, усыпанной осенними листьями, царил некоторый полумрак.
Алина порылась в кармане и достала оттуда смятый бледно-розовый рекламный буклет, такие обычно раздают в переходах. И бросила его в воду. Режущим глаза розовым пятном тот отплыл от берега, и покачиваясь на волнах, стал кружился в каком-то медленном течении. Алина попыталась представить, как могла бы она разозлиться на эту салфетку, оказавшуюся вдруг в неподобающем месте — наверное, это некрасиво, но это не может быть причиной ярости, никак...
Шорох где–то за спиной заставил ее вздрогнуть. Вверх по тропинке ковыляла бабка с лыжными палками, казалось, она не совсем рассчитала силы. Крутой склон давался нелегко, и все же, с гордым видом она карабкалась вверх. Громко шаркая, бабка прошла мимо и скрылась за поворотом среди ветвей.
Алина проводила ее тревожным взглядом. Какая то внезапно–неприятная мысль пришла ей в голову. Она понимала и не отрицала для себя, что боится этой бабки, как и любого незнакомого человека, особенно сейчас, когда ей так неспокойно. И всегда было понятно, что страшно ей вовсе не потому, что эта маленькая сгорбленная старушка, едва переставляющая ноги, представляет какую-то физическую угрозу. Она, Алина, боится, потому что где-то мимо проходит «человек».
В полусумраке показалось, что в этой бабке она видит образ отца — и именно его боится в ней, боится этих оскаленных желтых зубов и дрожащих тонких губ, боится этого яростного и одновременно испуганно– затравленного взгляда, боится этого громкого, жгучего голоса , который будто затекает в мозг, как какая-то очень холодная, липкая жидкость, проникает в каждую клеточку тела. В этой несчастной бабке, и во всех других —в учителе и Вовке, одноклассниках и любом, кого бы она ни встретила, она видит этот образ —и она боится этих болезненных эмоций, тех эмоций, что происходят из ниоткуда и ни зачем не нужны, их в отце не предсказать и не предотвратить. Тот спрут, что всплывает откуда-то со дна, который душит ее — это и есть этот образ страха. И она не может объяснить своему мозгу, что эта бабка — это другое, что люди другие — сколько раз она пыталась, но ничего не получалось. И если так, почему тогда это должно получиться теперь? Этот бессмысленный страх выше и сильнее разума!
Сами черты человеческого лица, какое бы оно ни было, всегда будут напоминать ей образ отца… Она всегда будет бояться этой боли, и будет бояться людей, и всегда будет их избегать.