— Да здесь ошибка на ошибке! —прошипел он сквозь зубы. — Не только орфографические —здесь стилистические ошибки!
Казалось, после слов матери, он и сам как-то немного смутился, в его виде уже не было той победоносности. Могло бы даже показаться, что он оправдывается за эту внезапно случившуюся выходку, но его еще не отпускала какая- то нахлынувшая злоба.
— Здесь нет просто художественной ценности, понимаешь? — Отец сделал жест, будто швыряет тетрадь в мусорное ведро.
— Ну ладно, держи. Учиться тебе надо! Иди учись! — сказал он Алине, даже вполне дружелюбно.
Вспоминая эту ситуацию сейчас, Алина предполагала в целом, что это можно было бы воспринимать как почти обычную шутку, но тогда момент это произвел особенное впечатление. И дело было совсем не в сказанных словах. Именно эта интонация, этот громкий неестественный смех, за которым очень явной казалась какая-то немая, задавленная ярость — именно это запомнилось, именно это было отвратительно больно. Работа была не очень, она и сама подозревала —но реакция отца казалась совсем неожиданной.
Иногда к нему попадали ее рисунки — и часто он хвалил за них, хвалил и за всякие небольшие успехи, Алина помнила его улыбающимся. Она совсем не обиделась и не разозлилась — но скорее как-то растерялась, как-то по настоящему искренне удивилась. Ей даже показалось, что кто-то другой внутри отца будто вылез наружу, будто сам отец и не хотел этого. И будто отец не всегда был таким, раньше подобные выходки случались гораздо реже — впрочем, может просто его не было дома так часто.
«Баре»— эта фраза возникла из глубин сознания, за ней появилась белая скатерть кухонного стола, а потом и все остальное.
Рассвет делал привычные белые в сине-фиолетовых цветочках обои слегка розоватыми... Алине снился сон, который она хотела вспомнить после пробуждения, но ей так и не удалось ухватить за хвост эти видения — она ничего не вспомнила, что довольно раздосадовало тогда. На кухне шумел кран, отец звенел посудой. Как обычно, он вставал очень рано, раньше матери, и почти всегда к 7-часовому автобусу была готова каша, которую отец заблаговременно заваривал и для матери и для дочерей. Где-то на кухне прозвенел будильник, послышались знакомые тяжелые шаги.
— Так, зайцы, просыпайтесь ! Пойдем кушать кашку! — отец аккуратно толкнул плечо Алины.
Он старался говорить очень ласково , даже немного приторно, с какой-то жалостью, сожалением. То же самое он сделал, подойдя к кровати Ангелины, стоявшей рядом.... Алина, издав недовольный звук, похожий на хрюканье, нехотя слезла с кровати. Ангелина отвернулась к стене и укрылась одеялом с головой.
— Что, ты не хочешь кашку? — по прежнему ласково, но уже будто более раздраженно, более резко спросил отец, давая понять, что пора услышать его слова.
—Аня, вставай! —Алина подбежала к кровати Ангелины, и засунув руки под одеяло, ткнула ее пальцем в бок.
— Ай, холодно! — Ангелина засмеялась и вместе они свалились с кровати на пол.
Отец уже ждал их. Ангелина натянула колготки и свитер, и посмотрев на Алину сделала максимально недовольное и обиженное выражение лица, вместе они пошли на кухню.
— Вот и кашка готова! — объявил отец, ставя на стол две тарелки горячей овсяной каши.
В углу, у окна, уже сидела мать и доедала свою порцию. Ангелина громко выдвинула стул и уселась на него, скрестив рук на груди, искоса глядя на Алину, поддерживая все ту же демонстративно кислое выражение лица, вероятно, она и сама не понимала, в шутку или всерьез решила изобразить этот спектакль.
— Не хочу кашу! — заявила она вдруг.
— Как это не хочешь? —нарочито удивленно спросил отец.
— Папа тут старался, готовил, с ног сбивался. А ты не хочешь? — начало фразы отец проговорил очень нежно, но на последних словах выражение его лица резко изменилось, мгновенно приобрело розоватый оттенок и будто затряслось от напряжения. Последний отрывок отец прохрипел каким-то сдавленным шепотом.
Ангелина широко открыв глаза от испуга, мгновенно повернулась к столу, пододвинула кашу, и начала запихивать в рот, еще не остывшую, она судорожно шмыгнула носом. Вдруг, будто потеряв голову в каком-то невидимом внутреннем порыве, Ангелина крепко сжала ложку, измазанную кашей, и размахнувшись, со всей силы бросила в пол. С громким звоном ложка отскочила от линолеума в стену — во все стороны полетели брызги.
Отец медленно повернулся на звук и подошел к Ангелине. Алина встала рядом, чуть впереди. Выражение лица отца будто бы не могло найти нужной эмоции, и прыгало сейчас от какой-то жалостливой улыбки до безумной ярости. Было совсем непонятно, что он сейчас собирается делать, это ожидание длилось несколько мучительных секунд.