Как обычно, отец остановился напротив и двинулся вправо — и Алина стала обходить слева. Затем повернул налево, Алина — направо.
Почти всегда отец в итоге доставал и ловил ее, либо с дивана, запрыгнув на него, либо обгоняя Алину сбоку. Но эти несколько секунд, или даже минут задержки, казалось, успокаивали его. Скорее всего, достав наконец Алину, он уже не будет так разозлен — потрясет ее над головой, с силой бросит на этот самый диван — и скорее всего, на этом все закончится. И возможно даже, потом он извинится и скажет, что погорячился...
Но тогда все получилось иначе — Алине удалось проскользнуть мимо протянутой руки. Она оказалась на прямом пути к дверному проему, и не оглядываясь, выбежала прочь из комнаты. Лишь громкий треск пластика заставил ее на мгновение повернуться. Отец вырвал из настенной розетки удлинитель, рывок был настолько сильным, что розетка заметно треснула, и отвалившись от стены, повисла на проводах.
— Стой!! — не то прорычал, не то прошипел отец.
Будто бы несколькими огромными прыжками он мгновенно догнал Алину в коридоре. Воздух разрезал свист провода. Удар пришелся наискось по 2 икрам: от основания мышцы на одной ноге до обратной стороны колена на другой. Этот удар скосил Алину будто косой. И это было больно, действительно больно — быть может, момент этот особенно врезался Алине в память в том числе из-за этой физической боли . Будто бы каждые деталь — и приглушенный свет энергосберегающей лампы в полутемном коридоре, и 2 большие карты мира на стене, и смятое, лежащее на шкафчике пальто, и бронзовый бычок, стоявший там же — все это накрепко въелось в ее память.
Лежа на полу спиной вверх, она кричала, выставив вперед руки — последовал еще удар, он пришелся примерно в ту же область. Алина дрожа всем телом, пыталась отползти к стене, но вспотевшие ладони проскальзывали, заставляя ее как будто барахтаться — со стороны, наверное, она похожа была на бьющуюся рыбу.
Наконец, ей удалось перевернуться. Отец молча стоял перед ней, подняв кверху указательный палец. Тонкой, но непрерывной струйкой из под ногтя сочилась кровь. Несколько капель тихо разбились об пол.
—Ноготь сорвал!.. — как-то хрипло прошептал он. Алине очень явно тогда запомнилось выражение его лица и эти слова — он говорил будто с каким-то укором, будто бы обвинял Алину в чем-то, быть может в том, что из-за нее он сорвал ноготь, когда так неаккуратно вырывал удлинитель из стены.
Мать говорила всегда, что проблемы надо искать в себе, и Алина пыталась,признавая обычно свою вину и ошибки, мелкие и большие. Она верила тогда, что если не будет ошибаться, если не будет “доводить” — то наверное, отец и не будет злиться. Но в этот момент почему-то ей совсем не удавалось убедить себя в том, что это была ее ошибка и ее вина.
Быть может впервые, она скорее сначала почувствовала, а затем решила для себя и призналась в этом решении — что ее вины вовсе нет. До того Алина никогда не представляла отца врагом. Со слов матери, она готова была простить и темперамент, и характер, и любые другие психологические слова, которые использовала мать, но тогда будто она сделала окончательный выбор против него, против этого человека, так ей казалось.
Мать после того случая начала вдруг увлекаться методами традиционного воспитания. Она рассуждала, что иногда пороть детей за дело — это не плохо, разумеется, не слишком сильно, чтобы не навредить ребенку и детской психике. Она также сообщила Алине, что раньше распространена была профилактическая порка — детей лупили каждое воскресенье.
Алине никогда не казалось это странным. Сама физическая боль, такая же, как если удариться мизинцем о ножку стола— очень быстро забывается, если не преходит некоторого порога, и от нее не остается ничего. И дело совсем не в ней, на физкультуре бежать километр тоже больно, под конец внизу живота все горит — но дело не в боли, дело в эмоции, в отношении, в этой льющейся без причины бессмысленной злобе, которой боль физическая является лишь украшением и дополнением.
Через пару дней после тех событий, за какой-то проступок, который Алина никак не могла вспомнить, мать решила наказать ее ремнем. Алина совершенно не испугалась — она знала, что мать не сделает больно. Та нанесла два очень робких, неуверенных шлепка, а затем Алине услышала шмыганье носа, она не видела этого, но показалось, что мать плачет. Мать расческой стала гладить Алину по волосам. Она всегда была очень молчалива, так и сейчас, ничего не сказала, они с Алиной посидели несколько минут и пошли спать.