— Разрешите доложить, товарищ уполномоченный ревкома…
— Подожди, подожди! — перебил его Лось. — Что я тебе, Николай-чудотворец? Чего ты стал на колени? Да еще под козырек.
— Иначе невозможно, товарищ уполномоченный. Во весь рост я здесь и не встану, — растерявшись, проговорил милиционер.
— И не надо. Ложись вот и давай разговаривать. Прежде всего: что это за девица у тебя здесь?
— Это не девица, товарищ уполномоченный, а жена моя.
— Что же, по-серьезному женился?
— Ну конечно, товарищ уполномоченный, беременна уж… А как здесь одному жить? Без привычки удавиться можно с тоски. Да и то надо сказать: пищу сготовить, обшить — все ведь требуется человеку. А кроме того, и разговаривать по-ихнему с ней быстрей получается. И люди относятся, как к своему. Нарту уж собрал с их помощью. Казенных денег разве хватит? В губмилиции небось думают, что собака здесь полтинник стоит, а она — как лошадь. Право слово, у нас в Барнауле лошадь дешевле стоит. А хорошей собаке-вожаку цены нет. По пять песцов платят! А песец — сорок рублей. Вот и считай. Да небось вы и сами знаете.
— Ну, добре! — сказал Лось, посматривая на супругу милиционера. — Как зовут ее?
— Они зовут Таюринтина, а я переделал ее в Татьяну. Ну, Таня, чего ты смотришь? Давай чай!.. Или, товарищ уполномоченный, сначала суп будете из оленины?
— Двенадцать дней я чаем в дороге питался. Давай суп… А как с продуктами у тебя?
— Хорошо. Ездил в факторию к Русакову.
— Как работает Русаков?
— Хорошо, товарищ уполномоченный. Он там всем руководствует: и торговлей и промыслами. Он живет как в городской квартире. Жена у него молодец, школу открыла там, пять человек ребятишек обучает. Глядя на нее, я вернулся — и давай обучать грамоте свою Татьяну. Конечно, какой я учитель! Но все-таки прошел с ней всю азбуку…
В пологе было тесно, но чисто, тепло и светло. Кругом лежали, как ковры, пушистые оленьи шкуры. Меховые стены и потолок обтянуты ситцем. На боковой стенке булавками приколоты фотографические карточки милиционера в разных видах и даже с саблей, на деревянном коне.
На улице шумел ветер, поднималась пурга.
Впервые за всю дорогу Лось с аппетитом закусил у милиционера.
— Где ты такой хлеб берешь? — спросил он, показывая на куличик.
— Приспособился печь в кастрюльке над жирником. Низ пропечется переверну и опять пеку. Американцы так пекут. От Русакова дрожжей привез. И в стойбище всех обучил. Теперь и они едят хлеб. Муки пропасть здесь — и все крупчатка. Пять пудовичков за песца получит и печет в кастрюльке. Да что! Наловчились самогонку гнать из муки: заквасят, ствол от винчестера снимут, вроде змеевик, из него капает и капает. Запретил: перевод муки.
Милиционер повернулся к жене и сказал:
— Давай, Таня, кофе! Пристрастился я тут к кофе. Как встал, так и за него. Сгущенное молоко, все честь по чести, как американец.
— Словом, я смотрю, ты неплохо обосновался.
— Хорошо, товарищ уполномоченный. Тесновато малость, да и сидеть вот на своих ногах долго не мог привыкнуть. Ну да ведь и зверей, говорят, приучают выкамаривать разные штучки.
— Ничего, Хохлов, завезем тебе и дом. Ты только по-хорошему живи с ней, с Татьяной-то.
— И так душа в душу живем.
Милиционер улыбнулся и привлек к себе жену огромной ручищей.
— Как с контрабандой? — спросил Лось.
— С осени одна шхуненка прошла, но далеко-далеко от берегов… Может быть, прогуляемся, товарищ уполномоченный?
— Нет, друг, я так нагулялся за дорогу, что теперь прямо на боковую и спать бы.
У Хохлова была такая потребность разговаривать, что он всю ночь говорил бы и говорил с Лосем.
— Ну что ж, ложитесь, я пойду ночевать к соседям. Все-то не уляжемся здесь.
— Так уж лучше я уйду, — сказал Лось.
— Что вы, товарищ уполномоченный! У них ведь грязновато.
Лось привык ко всякой обстановке, но от милиционера ему уходить не хотелось.
Хохлов сказал жене:
— Таня, ступай ночевать к старику.
За всю ночь Лось ни разу не проснулся. А утром, встав, увидел, как милиционер, зажав мясорубку в коленях, перекручивает мясо. Таня пекла пирожки.
— Вот так и орудуем вместе, товарищ уполномоченный, — весело сказал милиционер.
Голубые глаза Лося смеялись, лицо стало необыкновенно добродушным.
— Слушай, Хохлов, а что ты никаких сообщений не давал о себе? Признаться, я уже начал беспокоиться.
— Ну, товарищ уполномоченный, есть о чем беспокоиться! Мы не пропадем. А что касаемо донесений, я все подбирал разные факты. Готовился обстоятельно написать и начал уж. Тут много есть разных штук. Вот мне, например, Татьяна рассказала, будто в устье одной реки живут какие-то русские. Поехал выяснить. Пять дней езды отсюда. Километрах в двенадцати от устья реки. Еду я на своих собаках. Пуржит, Населенных мест нет. Попервоначалу взяла меня оторопь. Смотрю, навстречу упряжка бежит. Остановились. Собаки — как волки. Рослые, сильные. С нарты сходит человек. Из мехов выглядывает русское лицо. Заговаривает — женщина. Спрашиваю: «Куда едешь?» — «Капканы, говорит, посмотреть. Поезжайте к устью, там, говорит, землянка, и муж дома, а я скоро вернусь». Гаркнула на собак и скрылась в пурге. Вот тебе, думаю, история с географией! Поехал я. Искал, искал, еле нашел эту землянку. Кругом бело, а сторон четыре. Ничего не видать. По дыму нашел. Землянка вся в снегу, одна труба торчит. Захожу, эта женщина дома уж, дородная такая. А муж плюгавенький, чистенький, выбритый, в американскую робу одет. Но по разговору вижу — ученый.