Вернулся Русаков, и следом за ним вошел высокий, крепкий одноглазый старик Лёк. На нем была хорошо и удобно подогнанная меховая кухлянка из тонкого пыжика, и весь он казался подобранным и опрятным. Умный глаз его остановился на Лосе, скрывая чуть пробивавшуюся насмешливую улыбку.
Лось, протягивая руку ему, просто, как старому знакомому, сказал:
— Здравствуй, Лёк!
Едва заметная усмешка опять пробежала по лицу старика.
— Садись к столу. Хочешь со мной чай пить?
— От чая ушел. Но могу выпить и твоего, — сказал Лёк, присаживаясь на стул.
Лось взял оба чайника и, наливая, спросил:
— Крепкий любишь?
— Покрепче, — моргнув единственным глазом, сказал старик.
Лось сел напротив и, попивая чай, начал разговор:
— Приехал вот к вам посмотреть, как вы тут живете.
— Как жили, так и живем. В прошлую зиму ты же видел, — неторопливо сказал Лёк.
— В прошлом году — одно, а в этом, может, перемена какая есть?
— Нет, перемены нет. И птицы летают, и песцы бегают, и моржи плавают — все так же, как в прошлом году. И пурга вон дует так же.
— Значит, нет перемены? Ну, так вот, с тобой поговорить приехал.
Старик отставил кружку и, глядя в упор на Лося, сказал:
— Все равно не пойду в артель.
— Я знаю, что ты не пойдешь. А перемена, оказывается, все-таки есть. В прошлом году по эту сторону оврага не было артели, а теперь есть. Весной, как только откроется вода, пришлю им вельбот с мотором.
— Приплывут моржи, я и без мотора набью их.
— Правильно. Но с мотором побыстрей. Мотор, Лёк, жизнь помогает улучшить, переделать ее.
— Ты хочешь жизнь переделать?
— Да, — твердо ответил Лось.
— А как же ты ее переделаешь? Вы, русские, спички не научились делать.
Старик полез за пазуху и вытащил коробку «Тракода». Он молча чиркнул спичкой, она не зажигалась, и старик подал коробок Лосю.
— Да, спички дрянь, — с досадой подтвердил Лось.
— А ты хочешь жизнь переделать, — с укоризной произнес Лёк. — Вот американские спички на ветру не гаснут.
— Что ты, Лёк, заладил: все спички и спички — как будто все и дело в спичках! Ты вот скажи мне: какой табак ты куришь?
Старик молча уставился своим глазом на Лося.
— Вынь, вынь кисет, покажи!
Старик неохотно полез за пазуху. Лось увидел, что в кисете у него «папуша», и, выкладывая на стол плитку американского табака, спросил:
— Почему ты этот не куришь?
— «Папуша» покрепче, — ответил старик и, помолчав, сказал: — Без табака трудно человеку, без огня — нельзя. А в артель я не пойду. Пусть люди живут, как сами хотят. Заовражцы в артель захотели. Пусть. Я ничего не говорю.
— А я разве заставляю тебя идти в артель?
— Ты не заставляешь, а хочешь, чтобы я туда пошел.
— Хочу, Лёк, и думаю, что ты еще будешь проситься в артель. И тогда люди подумают: принять тебя или нет.
— Они не станут думать, а сразу примут, если я захочу.
— Чаю хочешь еще?
— Налей.
И, разливая чай, Лось сказал:
— Ладно, Лёк, оставим пока этот разговор. Весна придет — посмотришь дело.
— Я знаю, что будет весной. Больше всего моржей будет у меня.
— Посмотрим, дело покажет.
Старик поднялся и проговорил:
— Я пошел домой. Мне надо байдару делать.
— Ну, до свиданья, Лёк. Приезжай в гости ко мне.
— К тебе? Можно приехать, — сказал он.
После его ухода Хохлов проговорил:
— Вот это штучка! Но сдается мне, что будет артель и в заовражной стороне.
— Обязательно будет, — подтвердил Лось. — Вечерком я еще зайду к нему в ярангу.
Глава тринадцатая
За последнее время в стойбище Лорен произошли большие изменения. Здесь уже не было ни хижины Чарльза Томсона, ни склада из гофрированного железа.
Рультыне не нужны были эти постройки, и она сказала Яраку:
— Они все время в глаза лезут, эти постройки. Надо их сломать.
Рультыне хотелось, чтобы ничто не напоминало ей о белом муже.
Из всего этого материала была построена яранга не у прибрежной полосы, а рядом с другими, на склоне горы.
Яранга поблескивала железной крышей, и Рультына жила со своими детьми спокойно, как все люди, будто заново.
Кроме бывшей американской фактории мистера Саймонса, в которой теперь хозяйничал Жохов, в селении появились еще два дома: школа и больница Красного Креста.