— Вот так!.. Хорошо!.. Я нам вместе постелила… Не верь ты всяким шарлатанам — всё у тебя в порядке… Мы вот возьмём, да и ещё одного наследника заделаем, прямо сегодня, сейчас…
Я застыл, сник, скукожился. Молча высвободился из ей объятий, усмехнулся:
— Видишь ли, дорогуля, в поддатом виде ребятишек строгать не рекомендуется — олигофрен может строгануться. Так-то!.. Ну, ещё дерябнешь?
— Нет, — она устало опустилась на стул.
Я налил, выпил. Она дождалась, пока я занюхаю.
— Думай, что хочешь, поступай — как знаешь. А я тебе в последний раз говорю: Иринка — твоя. Вот тебе крест!
Она размашисто перекрестилась. Гм!.. В последнее время она всерьёз поминала о Боге, ходила в церковь — молилась, свечи ставила…
— Лена, — сказал я решёно и жёстко, — давай условимся: что ты блядёшка — тут и спору быть не может. Так? Так?
Она молчала.
— Ты просто патологически не в состоянии быть верной женой и хорошей матерью. Это — моё твёрдое убеждение. Я же, как ты, верно, уже могла заметить, страдаю припадками патологической ревности. Да и вообще — псих, ненормальный, алкаш. Ну — зачем нам мучиться, начинать всё сначала, мотать друг дружке нервы на кулак? Судьба дала нам шанс разбежаться. Всё, я — уезжаю. Давай расстанемся красиво — тихо и мирно. Если хочешь развод — сей момент, по первому требованию. Скрывать не буду: я ещё, может быть, люблю тебя, но решение моё твёрдое. Я уже потерял из-за тебя руку, чуть было вовсе не сыграл в ящик… Хватит! Я ещё пожить хочу!
Я снова налил себе, выпил. Мне самому понравился мой монолог: как я веско-делово говорил-аргументировал. Лена, опять странно глядя на меня, молча протянула свою рюмку. Я взял бутылку, глянул — плескалось ещё на треть. Я вдруг почувствовал, как я пьян. Но всё равно, булькнув Лене в рюмку, я плеснул и в свою. Мы в тишине чокнулись, причастились.
Что же дальше делать? Мне чего-то тяжело и смутно хотелось. Чего — я понял, когда Лена встала, качнулась ко мне, вновь обняла. Она упорно хотела меня соблазнить. Банально и обыденно — как любая поддатая баба стремится соблазнить мужика-собутыльника. Она сама расстегнула все пуговки халатика, распахнула его, села верхом ко мне на колени, впилась в мои губы.
«Не надо бы…», — вяло подумал я, но руки уже жадно шарили по горячему родному телу. Маленькие её, чуть отвисшие после родов грудки по-девичьи напряглись, лакомые сосочки призывно встопорщились. Голова моя окончательно пошла кругом, я отбросил все страхи-сомнения и прижал жену к себе — судорожно, неистово, до хруста косточек…
Эх, не надо бы!
5
Через неделю, выписавшись из квартиры, уволившись с работы, снявшись с воинского учёта и окончательно расплевавшись с Барановом, я улетел в Москву.
На праздник жизни.
Глава IV. Как мне начала улыбаться Фортуна
1
В общаге Литинститута на Добролюбова я бывал и прежде пару раз — в гостях у Володи Пирожникова.
Однако ж, признаться, представление об этом семиэтажном мрачноватом вертепе, похожем внешне на монастырь, об этом обиталище провинциальных гениев со всего Советского Союза и даже из ближнего зарубежья (тогда под этим понимались ещё Венгрия, Польша и прочие Румынии) я имел довольно похмельно-смутное, ибо встречи наши с Володей сопровождались, как и принято у русской творческой ынтыллихенции, изрядным возлиянием.
И вот теперь, ввалившись в холл общежития с чемоданом, сумкой и пишмашинкой в чехле, я жадно принялся осматриваться и благоговейно вдыхать терпкие ароматы прославленного литприюта. Чёрт побери, да вот по этому самому месту, где сейчас стою перед загончиком вахтёрши я, сотни раз проходил сам Николай Рубцов!
Если уж начистоту, до самого последнего момента я опасался подвоха: мандражировал — а ну, как бабуся, играющая роль святого Петра-привратника, не отыщет фамилию мою в списках, да и не пропустит в райские литкущи? Сердчишко постукивало. Однако ж старая покопалась в бумаженциях, углядела-выискала мою пока ещё незнаменитую фамилию и выдала мне ключ от 721 комнаты. Я взвалил сумку на плечо, пристроил «Унис» под мышку, подхватил трёхпудовый чемодан, погрузился в лифт и заскрипел на седьмое небо — именно там, под самой крышей, обитали седовласые вээлкашники. Остальные этажи заполняла зелёная литературная поросль.
Прибыл я одним из первых, судя по встретившей меня в длиннющем полутёмном коридоре мёртвой тишине. Если смотреть трезвым взглядом — уюта маловато: мрачно, серо, обшарпано, заплесневело, тараканисто. Но я смотрел на всё сквозь прозрачно-розовые очки. И потом, во всё время обитания-житья в общаге, все два года, я никогда не морщился, не кривился и не ворчал, как иные мои сокурсники, на грязь, вонь и мерзость запустения в этой ночлежке. Меня постоянно окрыляла мысль-благодарность: мне дали-подарили в Москве отдельное жильё за мизерную плату на целых два года — так чего нос воротить, кочевряжиться? Спасибо партии и родному правительству!.. Тьфу, чёрт! Я хотел сказать: спасибо Судьбе и Союзу писателей!