Правда, врождённая брезгливость и неистребимое стремление к порядку и чистоте давали о себе знать. Я ужаснулся поначалу, отворив дверь в 721-ю, которая оказалась крайней в левом крыле, сразу у лестнично-лифтовой площадки. Такое впечатление: жила здесь до меня целая орда диких кочевников. Впрочем, я тут же взял себя в руки, достал кошелёк, запер дверь и отправился в поход по окрестностям. Уже перевалило солнце за полдень, а у меня ещё ни в едином глазу. Разве ж так начинают новую жизнь?
Универсам отыскался тут же, в ста шагах, а там, не в пример уже давно бедствующему Баранову, свободно продавался коньяк и сухое винишко. Вот это жизнь! Я киданул целых 15 целковых на молдавский «Белый аист», прикупил фанты, колбаски, сыру да родимую консервную ставриду: гулять — так с музыкой! Денег оставалось наперечёт, ну да ведь скоро и стипуху в целых 150 рэ огребу — чего ж экономить-жмотничать! На другом углу перекрёстка я обнаружил хлебный магазин, взял батон да четвертушку чёрного и с довольным видом удачливого добытчика направился домой. По дороге в уже полупустом газетном киоске я набрал кипу свежего номера «Правды» — только она и осталась на прилавке. Правда, набрал я «Правды» не для того, чтобы вычитывать-искать в ней правду о последних событиях в стране и за рубежом, а для более меркантильных целей. Уж очень дёшево и удобно прикрывать газетными скатертями грязь и обшарпанность общаговских полок, столов, подоконников.
Не успел я толком прочувствовать вкус богемного терпко-сладкого «Аиста», клюкнул-заглотнул лишь первую порцию из походной кружечки и мечтательно задумался о будущем житье-бытье, как вдруг прогудел на седьмой этаж лифт, загремел створками, и через секунду в дверь моей комнаты постучали. Бог мой! Никто в целой Москве не знал, да и не мог знать, что я именно сегодня приехал! Бабуся с вахты, что ли? Стук повторился, и вальяжно-барственный голос требовательно пропел:
— Вади-и-им! Ты здесь? А ну-ка, голубчик, открывай!
Что за мистика? Я на всякий случай убрал-спрятал бутылку под стол, пошёл, отворил. Ба! Владимир Великославский! Он учился вместе с Пирожниковым, тот нас и познакомил как земляков: Великославский — родом из чернозёмного Липецка. И хотя мы были с ним почти ровесники, я поначалу, честно говоря, робел и тушевался перед ним. Да и то! Природа не поскупилась при его ваянии: высокий, сановно-осанистый, с лицом Аполлона, серебристо-седыми локонами Зевса, лениво-величественными жестами барина и утончённо-томным голосом первого театрального любовника. К тому же он имел уже учёную степень кандидата филнаук и целый реестр крупных критических публикаций в центральных изданиях. Так что Владимир Великославский в прямом и фигуральном смыслах был выше меня на полторы головы.
И на этот раз я заметался внутренне: то ли выкать, то ли тыкать; то ли доставать коньяк, то ли, совсем наоборот, не дышать в сторону высокого гостя…
— Вади-и-им, — зарокотал-запел укоризненно Владимир свет Иванович, — ну зачем согласился ты в эту дурную комнату селиться? Фи! Тут и лифт гремит, и телефон трещит, и телевизор в холле бубнит — трудиться невозможно. Идём-ка, голубчик, я тебя в свою комнату переселю…
Только впоследствии я вполне оценил-осознал, какое благодеяние оказал мне Великославский: комната 714-я, ставшая мне родной, действительно располагалась уютнее — в глубине коридора на повороте. И шумная развилка коридорная далеко, и кухня с её угарами да запахами — за углом, и сосед через фанерно-тонкую перегородку только с одной стороны…
Я, конечно, тут же рассекретил бутыль с тонко-длинным аистиным горлышком, Владимир Иванович отнекиваться-ломаться не стал, мы славно выпили за моё новоселье и смену поколений на ВЛК. А затем Великославский меня и огорошил: мол, получил ли я из «Литучёбы» письмо? Да, как раз перед уездом из Баранова я получил цидулю из этого журнала, куда послал статью о молодой прозе Черноземья. Некая литмадам или литмадемуазель приглашала при случае, когда буду в Москве, заглянуть для разговора в редакцию. Но при чём здесь Владимир Великославский?
— А при том, дорогой мой Вадим, что я служу теперь в «Литературной учёбе», возглавляю там отдел, и мы должны всерьёз начать с тобой сотрудничать. Литературный процесс, да будет тебе известно, драгоценнейший мой Вадя, это сложный и многоуровневый процесс, который требует адекватного отражения в критике и не терпит амбивалентности и толерантности…