Я, даже с помощью «Аиста», понимал далеко не всё, что говорил-вещал мне Владимир, но согласно кивал головой. Главное-то я понимал-чувствовал: уже с первых же московских шагов Судьба даёт-подкидывает мне шансы. В «Литучёбе» опубликоваться хотя бы и как критику — это не комар чихнул. А там, глядишь, и с отделом поэзии законтачим… Перспективища! Я воспылал-воспарил, набулькал пополнее кружечку коньяком. Володя как раз закончил свой литературно-критический спич, и мы подналегли азартно на выпивку-закуску.
Эх, хорошо живём, хорошо жуём!..
К началу сентября я уже обжился-обустроился вполне прилично и удобно. У меня имелся рабочий кабинет: письменный стол, на нём лампа-переноска, подставка-полка для словарей, сбоку — тумбочка, где я держал запас бумаги и пишмашинку, стоял стул. В столовой уместился маленький обеденный столик с ящичками для мелкой посуды, кресло; рядом, между створками окна — природный холодильник «Морозяй», действующий, увы, только зимой. В гостиной находилась софа-тахта и над нею на стене две картины, оставшиеся в наследство от прежних жильцов. В библиотеке висела пара застеклённых книжных полок, стояли стол и стул. В спальне я над креслом приладил зеркало, а над кроватью — ещё одну картину. В прихожей две двери вели в два шкафа-микрокомнатушки: гардеробную и буфетную. Итого, апартаменты мои состояли из восьми помещений, совмещённых, правда, в одной комнате. Кухня, туалет и умывальня были раздельными — в общем коридоре. А в подвале, под вахтой, находился ещё и филиал Сандунов в виде душа.
Живи, кайфуй!
Повторяю, я совершенно не кривился оттого, что роль картин играли дешёвые рекламные календари с красотками, что пол паркетный в комнате щербатился проёмами-провалами, а стены фальшивились рисованными обоями, что мебель скрипела и полуразваливалась, бельё постельное пятнилось и зияло дырами, что в шкафах шуршали-возюкались разъевшиеся тараканы, что от вида умывальной раковины выворачивались внутренности даже и не с похмелья, а в полутёмный душ можно было сунуться лишь в резиновых шлёпках, иначе заскользишь-грохнешься на сантиметровой слизи…
Всё это пустяки! Поэты и должны так жить, дабы не погрязнуть, не ожиреть душой в роскоши и неге. Хотя, с другой стороны, время от времени и должны, просто обязаны шиковать.
Между прочим, ещё в первый же вечер я помыл щербатый пол в своей комнате шампанским. Дело так случилось. Распрощавшись с Великославским и наведя первый — самый общий и предварительный — марафет в комнате, я чего-то затосковал. Неуютно одному стало, да и, чувствую, не допил. А это самое поганое — не допить-то. И тут я вспомнил: как раз незадолго до того все газеты протрубили о первом ночном магазине в Москве, где-то в районе Таганки. Мол, западный сервис — приходи хоть в три утра и покупай вино-закуску за двойную, что ли, цену.
Я подхватился, я завёлся, я рванул. Необычайный гастроном я отыскал в половине первого ночи. И — конечно же — вся рекламная шумиха оказалась полутуфтой: часть магазина, действительно, работала, но спиртным здесь и не пахло. Мне стало горько и обидно: ну до каких же пор я буду так лопоух и легкодоверчив?
Так стоял я, чуть ли не пуская нюни от огорчения и досады, как вдруг меня поманила за тёмный угол мрачная седощетинистая личность в мятой шляпе. Я, нимало не медля, пошёл. Я чуял добычу. Образина в шляпе оглянулась по сторонам и показала-сверкнула мне из глубин брезентовой сумки — я углядел серебряное горлышко. Оказалось — за ту же двойную цену. Я чуть не расцеловал грязного подпольного торгаша-предпринимателя.
Я так спешил-торопился успеть до закрытия в метро, так шустро прошмыгивал через вахту общаги, что, вероятно, донельзя взболтал тёплое шампанское, и в результате, когда чуть только тронул проволочные оковы, пробка хулигански порхнула вон, и поэтичное вино с сердито-раздражённым шипом вырвалось на беззубый затёртый паркет…
До-о-олго потом в логове моём пахло роскошью, весёлой хмельной жизнью.
Пахло праздником.
2
Настоящие гулянки начались позже, когда съехался-собрался на учёбу весь 7-й этаж.
Гении всегда пьют. А каждый из пишущих совершенно искренне уверен, что хотя бы один гений в текущей литературе живёт-существует. Но, в отличие от нижних, студенческих, этажей, где хлебали по молодости лет почти все и каждый, на седьмом — вээлкашном — этаже имелись тихие трезвые комнаты и кроме женских. Это те, в которых обитали уже опустошившие свои цистерны пииты и романисты — подшитые и закодированные.