А прославил тогда, в самом начале 1980-х, Павлинова влиятельный критик Игорь Дедков, который, обрушившись в своих статьях на когорту «сорокалетних прозаиков московской школы», в основание своего разгромного разбора положил как раз и роман «Тарханы». Нет, конечно, имена и самого Павлинова, и его собратьев «сорокалетних» — Маканина, Курчаткина, Кима, Проханова, Крупина и других — до статей Дедкова мелькали-славились в обзорах и рецензиях, но только с 1981-го года, когда И. Дедков очень убедительно доказал, что за лирическим туманом в прозе этих писателей по сути ничего нет, один пшик, пустота, — вот тогда Павлинов со товарищи действительно стали мэтрами, живыми претендентами на звание классиков.
С тех пор Иван Владимирович больше ничего существенного в прозе не создал, почивая на лаврах, зато сам превратился во влиятельного критика, маститого филолога и крупного литфункционера. Он стал доктором филологических наук, заведующим кафедрой в Литинституте, чуть позже возглавил и только что созданный толстый журнал «Столичный вестник», а тут же следом его избрали ещё и на княжение в Московской писательской организации.
Несмотря на такую чудовищную загруженность, он был несуетлив, никогда никуда не спешил и неизменно, за редчайшим исключением, каждый вечер проводил в верхнем буфете Дома литераторов за стаканчиком чего-нибудь в кругу друзей, приятелей, учеников и прихлебателей. Иван Владимирович Павлинов, примыкая к патриотическому крылу текущей российской литературы и даже быв одним из лидеров-вождей данного крыла, в буфете и вообще в питейной сфере вёл себя непатриотично — по-американски. Он, как Фолкнер и Хемингуэй, не пил с утра и — Боже упаси! — никогда не опохмелялся, зато строго после 18:00 употреблял практически ежедневно. Откуда в нём возрос-сформировался такой дисциплинарно-питейный американизм — Бог весть. К слову, Иван Владимирович любил повторять-приговаривать золотую сентенцию собственной чеканки: «Человечество делится на две части: тех, кто пьёт до шести вечера, и тех — кто после».
Этим И. В. Павлинов уникально выделялся из цэдээловской толпы завсегдатаев. Потому что в двух буфетах и ресторане ЦДЛ пили с самого утра, пили беспрерывно, пили по-чёрному. В элитарном Дубовом зале, где сиживали-расслаблялись живые классики да претенденты на таковое звание, я побывал всего раза два-три по случаю, зато в Пёстром зале и в нижнем буфете, где гарсонами и не пахло, где глотали нектар подешевше и с более скромной закуской литераторы-пролетарии и обыкновенные гении, бывал я, как и другие вээлкашники, частенько. Настолько, что уже месяца через два вахтёрши меня запомнили и зачастую пускали запросто. А поначалу позлиться да поунижаться пришлось. Ведь в ЦДЛ пускали, как и во времена Михаила Афанасьевича Булгакова (тогда ещё в Дом Герцена), по писательским членским корочкам. Так что, как едко заметил Коровьев, даже Достоевского без этой красной ксивы в Дом писательский не допустили бы. Потому-то мне приходилось проникать через вахту, словно юной путане, в качестве гостя, сопровождающего какого-нибудь члена, либо, когда один, заискивающе объяснять, что красная же, но скромная картонная корочка слушателя ВЛК — тоже пропуск в литрай.
А в то время как раз строгости на вахте наступили ужасные. Незадолго до того там неистовая Алла чучу отчубучила. В один из вечеров вознамерилась она, проезжая мимо, заглянуть в ЦДЛ — испить шампанского. А бабуся в буклях возьми да останови: мол, только по писательским билетам.
— С ума сошла, старая! Да я же — Алла Пугачёва! — изумилась королева эстрады и попробовала миновать литстарушку.
Та уперлась танком: только членов пущаем!
— Ах, членов?! — взъярилась Алла Борисовна, поняв, что писательского шампанского ей не распробовать.
Она двумя перстами сняла брезгливо очочки с носа старушенции, бросила оземь, тщательно растоптала и с высоко поднятой головой царственно удалилась. Шуму по газетам много было, а вахтёрши, право слово, озверели: без билета Союза писателей человека и за человека не считали — ну, прямо, за врага заклятого и диверсанта.
Удивительно, что из двух с лишним тысяч московских профи от литературы в буфетах ЦДЛ прописались человек 40-50. Ну, от силы — сто. Почти одни и те же рожи и лики каждый вечер. А уж атмосфера была и вовсе неизменной и незыблемой. Свежий человек, попавший случаем в буфет цэдээловский, вполне мог сопрягать наблюдаемое с киношными салунами Дикого Запада, разве что без стрельбы из кольтов и канкана.
В одном углу сидит взлохмаченный слюнявый человек и, бия себя обоими кулаками в костлявую грудь, пьяно вскрикивает на всю залу: