…Наверно, кажусь я тебе непонятным и странным,
в разбойничьей шляпе и с ворохом листьев в руке,
о нашей земле, о любви к небесам и полянам
с тобой говорю я на сложном людском языке.
Тебя я возьму за обрывок нетолстой верёвки –
пора возвращаться под тёплый соломенный кров.
И ты поплетёшься, копытом сбивая головки
уже облетевших, последних осенних цветов.
Мы выйдем из леса. Пронзительный ветер весёлый
взметнётся в холодные выси, упруго звеня.
Увидит поля, перелески, деревни, озёра,
две точки на голой дороге — тебя и меня.
Дойдём до деревни. Легонько толкну тебя в спину,
теперь ты одна добредёшь до родного двора.
Обмятую шляпу пониже на брови надвину,
мне тоже, пожалуй, о крыше подумать пора.
В весёлой печали, под этим простором безбрежным
взметну ворох листьев в небесный крутой водоём.
Пойду не спеша, осыпаемый долгим и нежным
лиловым, багровым и жёлтым осенним дождём.
Вот чёрт! Так просто: куда там этому Остроухову до Вознесенского, Парщикова или барановского Волчкова! Стихи пишет — словно говорит. А как же за душу поддевает! Каждый раз, набредая на такое в литературе, я всё сильнее и радостнее убеждаюсь: главное в поэзии, да и в прозе — интонация. Есть она — есть Произведение. Нет — хоть ступеньками, хоть крестом, хоть без знаков препинания пиши — толку не будет.
А интонацию подсказывает — Бог.
Стихи неведомого Остроухова так зацепили во мне струны, что я перевернулся, изменил сам себе и своему слову. Ну, конечно, и дагестанский коньяк расслаблял. Впрочем, когда «Студенец» закрыли на перерыв, я ещё прошвырнулся по Набережной, пораздумывал, затем добавил «Белого аиста» в «Центральном» и — уже по темноте — решительно зашагал к цели. У меня ведь мысль какая была: только лишь нырнуть в ситуацию, встряхнуться. Хотя я и твердил как чокнутый: «Мне тоже, пожалуй, о крыше подумать пора…», — однако ж, само собой, туда я решил заглянуть только на минутку. Почему-то мнилось, что я застану её не одну. Вот и ладненько! Такие склизкие минуты хорошо встряхивают, возвращают вкус к жизни. В буфете ресторанном я прихватил на всякий случай толстый апельсин и расхваленный забугорный сникерс.
— Кто? Кто там? — её голос.
Я, позвонив, для чего-то спрятался-отодвинулся от глазка в сторону, дурашливо крикнул, изменив голос:
— Это я, почтальон Печкин!
Дверь приоткрылась на цепочке.
— Ты?
— Я.
Ухмылка у меня, я чувствовал — дебильней не бывает. Лена скинула цепочку.
— Я тебя и не узнала… в шляпе-то.
Я быстро окинул взглядом вешалку.
— Ты — одна?
— Нет.
— Вот как? — я попытался спросить весело, но горло пережало.
— Иринка дома.
Лена держалась сухо, деловито, но вся закраснелась. Руки её, стягивающие ворот халата, вздрагивали.
— Она спит уже, что ли? А то я вот тут принёс…
Я вдруг смутился, вся бравада моя улетучилась. Признаюсь, если бы я сейчас кого застал у неё — я бы… Я не знаю, что бы я сделал-натворил!
— Да, у неё температура, я пораньше уложила.
— Простыла?
— Наверное. Если не спадёт к утру — повезу в больницу.
Постояли, помолчали. Она держала в руках, на весу, апельсин и шоколадку.
— А ты какими судьбами?
— Да вот… У меня коллективка в Воронеже вышла.
— Да, я видела — поздравляю. И перевод уже пришёл — хотела извещение переслать.
— Спасибо, я уже всё получил… А ещё вещи зимние хочу забрать… Ты чего-то не высылаешь…
— Ах да! Я уже договорилась: маман на следующей неделе в Москву едет по делам… А теперь, вот хорошо, действительно, — сам заберёшь.
Я всё никак не мог понять: хочет она, чтобы я остался, или ждёт, чтобы поскорее уходил?.. Криво усмехнулся:
— Чаем-то не напоишь? До поезда ещё два часа…
— А ты выпил, я смотрю?
— Да какое там! Так, для настроения, — я и вправду чувствовал-ощущал себя в самой что ни на есть кондиции. — Однако ж если рюмашку как бывшему мужу нальёшь — отказаться не посмею.
Она вдруг поддержала шутейный тон:
— Ну, что ж, раз — бывшему… Раздевайся, будь как в гостях. Крепкого нет, а шампанское найдётся.
— Ого! — потёр я энергично руки, оживая. — Вот это по-нашенски, по-Неустроевски!
Когда налили по бокалу, я вдруг вспомнил:
— О, так ведь в эти как раз дни стукает ровнёхонько аж восемь лет со дня нашей первой встречи. Вот так повод!
Выпили, рассиропились, развспоминались. Глаза у неё блестели.
…Когда я хотел поцеловать её — уже накрутило начало девятого.