— Не надо, — убрала она губы. — Ты уже на поезд опаздываешь.
— К чёрту поезд! Завтра уеду!
— Нет-нет, это исключено. Тебе надо уехать се-год-ня. Не надо спешить!
Меня поразила твёрдость её голоса. Я понял — спорить глупо…
Из Баранова я уехал горячим и влюблённым.
В собственную жену.
4
Однако ж в Москве я вскоре протрезвел.
Я ещё и ещё раз капитально всё продумал и вынес окончательный вердикт: если я, дурак, возвернусь в Баранов, это — смерть. Баранов меня засосёт, обглодает и косточки выплюнет. Человек неглупой — это ещё со времён Ломоносова известно — выжить-пробиться может только в столице.
Так уж на Руси повелось.
Я, разумеется, ещё и представления не имел — какими путями и способами зацепиться в Москве. Я отложил эту головную боль на подальше. А пока погрузился с макушкой в вээлкашную жизнь. Надо было определяться с семинаром. В критике, кроме меня, оказались: один монгол, один казах и три дамы. Но женщин-критиков, как известно, не бывает, есть лишь — критикессы, критиканши и критикуши. Монгол по-русски разумел с трудом, а казаха Бигельдина, само собой, интересовала, в основном, казахская литература. Так что я очутился как бы в творческом одиночестве — никакого сравнения с дубултовским семинаром и с вээлкашным предыдущим, на котором, по рассказам Пирожникова и Великославского, разгорались-вскипали настоящие литдиспуты.
Притом, как я уже вскоре заметил, ни Иван Владимирович Павлинов, ни его ассистент Иван Владимирович Нойман даже и не собирались исполнять главную, как мне казалось, функцию руководителей семинара и наставников — помогать своим подопечным печататься. Для них главное, оказалось, чтобы мы исправно писали и писали новые тексты, обсуждали их на семинарах, а уж публиковаться — дело рук самих желающих публиковаться. Хотя, повторяю, Павлинов сам уже возглавлял журнал, к тому же, как и Нойман, числился в редколлегиях многих литературных журналов и газет.
Притом — надо уж задеть и эту тему — два Ивана Владимировича, соседствующие за одним преподавательским столом на ВЛК, отнюдь не соседствовали ни в едином списке членов редколлегий. Ибо один, условно говоря, был славянофилом, а второй, опять же не менее условно говоря, — западником, славянофобом. Их примиряла внешне лишь литинститутская зарплата.
К слову, Высшие литературные курсы вообще считались, да и были по существу славянофильским, патриотическим гнездом, во многом благодаря В. В. Сорокину — страстному русофилу. Однако ж в один год с нами на курсы была набрана группа-семинар переводчиков с идиш. Эти еврейские мальчики и девочки жили с нами на 7-м этаже, но держались обособлено, сдержано, замкнуто. Всё было тихо-мирно и вежливо с обеих сторон. А надо сказать, что встречались среди вээлкашников и русофилы-фарисеи напоказ, которые, стремясь угодить Сорокину ли, Павлинову ли, всячески выпячивали свой ура-патриотизм с квасным запашком. Но даже и такие держали себя в рамках, на детей Авраамовых лишь прищуривались.
Случались, правда, и эксцессы — редкие, по пьяни и, конечно, идиотские. Так, однажды, ещё в сентябре, с нижних этажей забрёл на 7-й бывший вээлкашник Николай Ш. — талантливый русский прозаик чеховского направления и совершеннейший дурак в поддатом состоянии. А поддатым он бывал через день да каждый день. Так вот, забрёл он на свой бывший родной этаж, прослышав, будто в его родимой комнате теперь проживает «жидёнок». Он с ходу вцепился-схватил за грудки хорошего русского поэта из Твери Костю Рябенького с воплем: «Ах ты жидо-масон пархатый!», — и вознамерился окрестить его кулачищем. Но Костя, поначалу оторопевший, вздёрнул от гнева свою интеллигентскую бородку и дал сдачи с рёвом: «Сам ты масоно-жид вонючий!»
Мы тут же подскочили, растащили, объяснили ребятам, кто из них есть ху. Через пяток минут Коля уже лез целоваться к Косте, кричал: «Прости, брат!», — и тащил к себе на 6-й этаж шарахнуть мировую по стакашку. Костя же не пил по причине личного и вынужденного сухого закона и ещё долго возмущался на такое гнусное обвинение и незаслуженные угрозы кулаком…
Ну, так вот, Иваны Владимировичи дружно учили нас критике, но ни в «Знамя» и «Литгазету», с одной стороны, ни в «Наш современник» и «Лит. Россию», с другой, рекомендовать наши опусы и не думали, не собирались. Да и вообще семинары проходили скучновато и малопродуктивно. Я бегом бросился на очередное заседание пиитов — посмотреть-разведать: а какова атмосфера там?..
Увы, там я обнаружил, в отличие от нашей засухи, сплошные ливни, грозы, ураганы и торнадо. На поэтическом семинаре царили метод бури и натиска и принцип — один против всех и все на одного. На обсуждаемого сокурсника набрасывались всей хищной стаей и яростно, злобно, без малейшего снисхождения расклёвывали в пух и перья его хилого, на их взгляд, Пегаса, в кровь его легкоранимую душу и в мелкие желчные брызги желчный его пузырь да ослабленные алкоголем всякие печёнки-селезёнки. Так по очереди и долбали мстительно друг дружку.