Ну уж нет! Я совершенно не любил и терпеть не мог такие жестокие игры и совершенно к ним не был готов. Никогда не понимал такого садо-мазохистского оргазма. Ну, какое удовольствие — публично обнажать-выворачивать свою душу и тут же терпеть, как её ощупывают чужие и чуждые тебе люди, обнюхивают, ковыряют и в неё плюют?..
Короче, я решил не дёргаться, числиться по-прежнему в семинаре критики, ходить на общие лекции и писать потихоньку, как и прежде, в одиночестве стихи. Многие мои сотоварищи, я заметил, так и поступали. К примеру, две наши милые критикессы из трёх были, на самом деле, как потом выяснилось, тайными поэтессами. А в семинаре у Юрия Кузнецова иные пииты пописывали прозу, то ли подражая Пушкину, Лермонтову, Бунину, Набокову и Пастернаку, то ли на самом деле — всерьёз.
И, к слову, встречались вээлкашники, которые так яростно, с головой кинулись-погрузились в творчество, захлёбываясь вдохновением, что даже и на лекции махнули рукой, засели в своих общаговских комнатах-норах, стрекоча пишмашинками с утра до вечера и с вечера до утра. Таких я тоже не понимал. На Высших литкурсах встречались лекторы, как принято у студентов говорить, что надо. Колоритнейший Георгий Иванович Куницын, читавший философию эстетики; скромнейший Юрий Иванович Минералов — знаток удивительных подробностей в истории русской литературы; Владимир Павлович Смирнов — специалист, каких поискать, по Серебряному веку; Василий Григорьевич Кисунько — буквально раскрывший многим из нас слепые до того глаза на изобразительное искусство, в том числе и — на иконопись…
Но были, увы, и преподаватели, ходить на лекции которых — с души воротило. Вроде Генриетты Яновны Мундаковой — якобы, специалистки по Платонову. Эта докторша филологических наук с таким апломбом косноязычила, с такой неуёмной щедростью пересыпала речь свою паразитским «так сказать», что слушать её было не легче, чем пить с горячего похмелья одеколон «Кармен». К тому же госпожа Мундакова постоянно вместо «Россия» говорила «эта страна» и обронила даже к слову зло и с ненавистью, что патриотизм, мол, это — гнусное чувство… Впрочем, судя по фамилии, предки Мундаковой были выходцами из далёкой Индии (мунда — есть такая народность тамошняя), если, конечно, это девичья её фамилия.
С таких дурацких лекций я обыкновенно сбегал в ЦДЛ, где ведь не только буфеты пахали, но и зачастую происходило что-нибудь интересненькое в Большом или Малом залах — собрания, встречи, вечера, концерты, кинопремьеры. Случалось, порой, и на эпохальные события попадать, подлинно исторические. Например, на то достославное собрание «Апреля», где прозаику Курчаткину очки разбили и как бы подписали-вынесли смертный приговор бедолаге Осташвили; или — на бурное заседание писателей Москвы, на котором наш Павлинов с блеском победил в конкурсе-состязании Вячеслава Шугаева и был с триумфом избран главным редактором нового журнала «Столичный вестник»…
Старался я попасть-проникнуть и на всяческие литтусовки в других краях Москвы. Очутился даже как-то на грандиозном празднике поэзии в Колонном зале Дома союзов. Там лицезрел я живых классиков, поэтов-небожителей вроде Егора Исаева и Виктора Бокова. Но это — семечки. А вот мысль, что я нахожусь в том самом зале, где Фёдор Михайлович Достоевский произносил некогда свою знаменитую Пушкинскую речь, так меня опьянила-взбудоражила, что я потом до позднего вечера бродил-шатался по Москве в мечтах и грёзах. Когда ступаешь по следам великих — мнится, что и ты достигнешь в литературе высот и славы.
А какой же литератор не мечтает о славе!
И тут забрезжил, опять же, и надо мною в небесах, поманил волшебный лучик. Сначала оглоушило издательство «Современник». Я ещё в начале осени, по совету, опять же, Пети Антошкина, собрал всю свою критико-литературоведческую продукцию, перепечатал, выстроил — получилась внушительная по объёму рукопись в 350 страниц. Будущую книжку я ничтоже сумняшеся назвал «О Рубцове, моих современниках и самом себе» и отнёс в «Современник». И вот, уже в ноябре, на вахте общежития я обнаружил толстую бандероль на моё имя. Ясно: вернули рукопись с отказом.
Я даже торопиться вскрывать не стал — сперва сварганил ужинишко, похавал, потом уже, за чаем, разрезал тесьму, снял бумагу, раскрыл родимую и уже затрепавшуюся красную папку… Что такое?!