И вот Пётр совершает первый подвиг — соглашается со всеми исправлениями-сокращениями и переделками (а для любого пишущего чужая правка — как серпом по… сердцу!); совершает следом и подвиг второй — за три дня перепечатывает на раздолбанной портативной «Москве» 120 страниц (а каждый печатающий знает-испытывал боли-судороги в пальцах и онемение шеи даже после двадцати отпечатанных в день страничек); через несколько же лет совершает он и подвиг третий — в автобиографическом рассказе пишет и публикует признание: «Повесть “Новоселье” была в “Знамени” напечатана. Ни мне, ни журналу славы она не принесла» (а, как правило, любой и каждый автор опубликованного произведения в неуспехе винит публику-дуру, неудачное время, обстоятельства и интриги, но только не себя).
Наконец, мы встретились. Это случилось как раз вскоре после Дубултов. В очередном телефонном разговоре я обмолвился о стихах, о намерениях Ланщикова благословить меня в журнале… Пётр сразу загорелся:
— Вы стихи пишете? Давно? Публикации есть? Почему молчали?
У него была, в этом я потом не раз убеждался, страстно пульсирующая редакторско-издательская жилка и редчайшее в нынешней литературе жаркое стремление открывать новые имена, искать таланты, помогать молодым и сопливым сочинителям. Он просто-таки жаждал и алкал, если можно так выразиться, стези наставничества.
— Высылайте! Немедленно высылайте всё, что написали!
— Да быстро не получится, — пискнул я, — у меня вторые экземпляры только остались.
— Вторые, третьи — любые! Присылайте немедленно!
Я, конечно, стремглав помчался на почту.
А спустя недели две, оказавшись по делам в столице, я и нагрянул, заранее сговорившись, к Антошкиным в гости. Они тогда жили ещё в однокомнатной, в Зеленограде. Признаться, при визитах-знакомствах я всегда натопорщен, как индейский петух, и хрустален до звона. Момент моего оживления-оттаивания можно уловить-определить по перескоку с «вы» на «ты». Бывают случаи, когда я, уже по многу лет общаясь с человеком, так и не в состоянии сменить пустое «вы» горячим «ты» — даже и обмолвясь…
У Антошкиных выкать пришлось недолго. Петра я уже представлял по фото в «Литучёбе» — лицо, как говорится, располагало к себе. Жена его, Татьяна — она, к слову, тоже оказалась масловская, из-под Баранова, — под стать мужу приветливая и улыбчивая, с милым славянским, слегка курносым лицом. Я, в свою очередь, своей сибирской скуласто-смуглой личиной, видать, не шибко их напугал. Так что за столом воцарилась, выражаясь по-газетному, дружеская атмосфера. К тому же стол украшала бутыль шампанского. А в те мрачно-занудные времена самого разгара антипьяной кампании бутылка на столе символизировала в полном смысле слова дружбу и доверие между людьми — открыто пить-выпивать решались не с каждым.
Я, кстати, цветы-то хозяйке вручил, а прихваченную бутылку «Московской» достать сразу не решался. Увидав же праздничное вино на столе, я с шуточкой, мол, «Советское шампанское» звучит так же поэтично-сказочно, как — «Французская московская», достал свой презент. Пётр с Таней замахали враз руками, аж ветер поднялся: спрячь, спрячь немедленно! Что ж, сказал я сам себе, ещё не вечер и пока спрятал.
Шампанское и гостеприимство хозяев моментально достигли цели: я перестал дичиться, принялся болтать-рассказывать вдохновенно о Баранове, Дубултах, себе любимом…
Заметив, что хозяева косятся на протез, поведал в общих чертах и эту мрачновато-глупую страничку своей жизненной истории. Я только старательно избегал в разговоре поэзии, потаённо думая: почему он ни слова не говорит о стихах? Наконец, когда уже чайку попили, и Татьяна осталась убирать-мыть посуду, мы с Петром прошли в комнату. Он, к счастью, как уже и я, не курил, отвлекаться поэтому не стал, а сразу взял со стола мою — я мгновенно узнал её — серую папочку.
— Значит так… — он раскрыл её, начал перебирать-просматривать странички (я вновь натопорщился-заиндевел: смерть как не люблю, когда при мне меня читают — словно штопор в душу!). — Способности есть, это видно (я перевёл дух), но не хватает пока смелости, уверенности, широты. Ты как бы с оглядкой пишешь. А надо в литературу ногой дверь открывать. Короче так: вот эти двадцать стихотворений я отобрал — попробую рассовать их по разным коллективным сборникам. А ты должен, просто обязан всерьёз засесть за стол — понимаешь? В следующем году у тебя должна быть рукопись на отдельный сборник. Это — первое. Второе: я собираю первую книжку альманаха «Живая ветвь» — там будет и проза, и поэзия, и критика. Тема — преемственность поколений в литературе. Хочешь участвовать?