— Ещё бы! — выдохнул я. — Сколько строк?
— Нет, я хочу задействовать тебя как критика. Поэтов и прозаиков я приглашаю уже с именами — так надо, для успеха книги. А критики требуются именно молодые и дерзкие — там будет галерея портретов нынешних писателей. Кто тебе близок из нашего поколения?
— Из поэтов?.. Что-то и на ум никто не идёт.
— Не обязательно. Ты же и о прозаиках пишешь.
— Может — о Николае Шипилове?
— О нём уже пишут. А Юрия Козлова знаешь?
— Читал одну книжку — ничего так.
— Вот и создай его портрет. Объём — страниц пятьдесят машинописных. Весной я соберу всех авторов альманаха: рукопись должна быть готова — обсудим…
Потом, ближе к вечеру, мы пили-таки с Петром мою степлившуюся «Московскую», что Татьяна вовсе не одобрила. Мне постелили на кухне, на диване, но разве я мог заснуть в ту ночь? Вновь, как и в последубултовском поезде, я грезил не во сне, а наяву. Даже водка, став в желудке «шампанской московской», не могла меня убороть-утащить в сон…
В последующем я не раз ещё ночевал у Антошкиных, в гости ко мне заезжал и Пётр — когда один, когда и с женой — по дороге в Масловку. Я его свёл-познакомил с барановскими писателями. В перерывах между встречами мы с ним переписывались и перезванивались. Весной на семинаре в «Молодой гвардии» моя статья «Годы взросления» о творчестве Юрия Козлова (который был тогда ещё почти неизвестен) прошла на ура. Я упорно перерабатывал старые поэтические заготовки, писал новые стихи — первая моя книжка, по-моему, складывалась-получалась…
Увы мне! Увы мировой литературе! Увы и ещё раз увы моей Судьбе!
Сперва меня окатили ледяным душем в журнале «Москва». Я, уж разумеется, успел проговориться-хвастануть кое-кому про 6-й номер и учился-тренировался к моменту его выхода в свет принимать осанистый вид и томно опускать глаза на случай похвал. Как вдруг А. П. Ланщиков, которому я позвонил в мае с просьбой припасти для меня десяток экземпляров журнала с моей публикацией, печально уведомил: публикации не будет — внутриредакционные интриги.
Если сказать, что у меня образовался рубец на сердце, всё равно что — промолчать.
А не прошло и месяца, как Антошкин, разругавшись с начальством, уходит из «Молодой гвардии» на вольные хлеба. Все «Живые ветви», все коллективки с моими стихами и ещё только предполагаемый первый отдельный сборник полетели псу под хвост. Какому-то неведомому псу под его грязный вонючий хвост…
И вот, спустя два с половиной года, Пётр Антошкин, свежеиспечённый директор новоиспечённого издательства, наклонился ко мне за шумным пьяным столиком в Пёстром зале ЦДЛ и сказал как само собой разумеющееся:
— Готовь быстро рукопись на восемь-десять листов — в будущем году издадим…
Я вновь воспрял и захотел безумно жить.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Глава I. Как я объявил террор мафии
1
С Дарьей Михайловой я в тот раз, на Пасху, не выпил.
Мы даже разругались из-за этого вдрызг и, видно, навсегда. Вернее, какое там разругались — она просто-напросто подколола, оскорбила, высмеяла: мол, ты ещё скучнее мужика моего стал, квёлый. Да и то! Я её понимаю и даже почти не обиделся. Действительно, в подогретом состоянии я такое вытворял, с таким пылом-жаром любил и развлекал женщин, а трезвым…
Трезвым я быть ещё не научился и особливо — в постели. Стыдлив, аки монашек.
Дарья, раздражённая и разочарованная в своих ожиданиях, одевалась, белея телом, в полумраке зашторенной комнаты, ворчала:
— Чёрт бы вас всех, трезвенников, побрал! Мужиков настоящих не осталось…
Мне было и стыдно, и неловко, и горько. Дарья мне нравилась. Дарья мне очень нравилась. Но, с другой стороны, в подвздохе у меня как-то приятно щекотало — не выпил! Вот что главное, остальное — фигня! И потом, когда Дарья, саданув дверью, ушла, я не дрогнувшей рукой выпенил в раковину остатние полбутылки итальянской шампани-шампуни, которую гонят, говорят, в Польше. Пускай постельный экзамен я, можно сказать, провалил, зато оптималистский выдержал. Ничего-ничего, вот приучится-привыкнет организм к сухой жизни — всё в норму войдёт. Главное, чтобы она, женщина, пьянила меня, тревожила-обжигала.
И я подумал почему-то в тот момент о Валерии…
Я закончил дневник, благоразумно умолчав об истории с Дарьей, заварил чаю, вставил в каретку новый лист и принялся писать-отстукивать очередное домашнее сочинение на тему:
ЧТО ДАЛ МНЕ КЛУБ «ОПТИМАЛИСТ»
Последние 5-6 лет я страстно хотел бросить пить. Разумеется, особенно горячо об этом думалось с похмелья. Пора завязывать, не то — кувыркнёшься. Я начал даже слежку за самим собой: с 1987 года в карманных календариках я взялся отмечать дни алкогольные и дни сухие. Радовался, когда перерыв между пьянками получался приличным. Ругал себя и клял всячески, когда запойный период затягивался чересчур. Меня поначалу радовало, что год от года количество пьяных дней уменьшается: в 1987-м их было 253, в 1988-м — 211, в 1989-м — 182, в 1990-м — 155, в 1991-м — 150…