Впрочем, что это я об Иване: и я тоже стану совсем-совсем другим — жизнерадостным и бодрым.
Настроение у меня пузырилось газировкой ещё и потому, что я отлично справился с поручением коллектива. Наши женщины загодя узнали-выспросили у ветеранов о традиции «Оптималиста» — оставлять-дарить на память о группе отцу-благодетелю Леонарду Петровичу сувенир. Так что мы скинулись по пятёрке, то бишь по пять тысяч: дамы накупили конфет-пряников для прощального банкета, а я порыскал по магазинам и отыскал часы наручные именно такие, какие требуются пожилому и близорукому человеку — циферблат белый с блюдце, цифры чёткие, реалистические и без пропусков, все двенадцать. Прикупил я и кожаный ремешок, да ещё хватило выделенных грошей на гравировку памятной надписи: «Л. П. Лифанову от 91-й группы». В тридцать штук уложился.
В клубе на столах длинных громоздились чашки, блюдца, блюда, исходили добродушно парком три пузатых электрических самовара. Но прежде чем мы приступили к чайно-конфетному пиршеству, Леонард Петрович продиктовал нам последнее напутствие:
Я ЖИТЬ ХОЧУ!
У меня снята программа, но это ещё не приводит к полной нормализации нарушенных обменных процессов.
Нужно время для того, чтобы при абсолютной трезвости восстановился нарушенный обмен веществ.
Здесь надо выделить три этапа:
1) Период чрезмерного оптимизма, переоценки своих сил и, напротив, недооценки таких факторов, предупреждающих срывы, как ведение дневника и посещение клуба «Оптималист».
2) Возможно, у кого-то появится ложное (по привычке) влечение к алкоголю. Человека посещают мысли типа: «Ничего со мной не случится, если я выпью стакан пива или одну рюмочку вина». При неведении дневника срыв в этом случае неизбежен.
3) Полностью сформированная трезвенническая позиция, твёрдая установка на абсолютную трезвость, когда исчезают все проблемы с алкоголем.
Так как же я живу теперь? С 15 апреля 1995 года я не наливаю рюмку. Я не выпью ни глотка спиртного — ни водки, ни вина, ни пива — за всю оставшуюся жизнь.
Я уверен, что единственный даже глоток — это выстрел в себя, в своих близких и родных.
Я не подношу детонатор (а для меня детонатор — один глоток!) к той страшной мине, которая навечно заложена во мне. Я твёрдо убеждён: если поднесу — мина взорвётся немедленно, изуродует всё и безжалостно сбросит меня в пропасть без дна. А я жить хочу!
Но я не боюсь алкоголя. Он не тянет меня и не зовёт. Он забыл про меня так же, как и я забыл про него. Он не нужен мне, как и я совсем не нужен ему. Однако я не забываю, что алкоголь — сильнее меня. Что я ушёл с поля боя побеждённым. Побеждённым, чтобы быть победителем!
Я искренне, глубоко, осознанно убеждён, что выполнение данной заповеди даёт мне 100% гарантии.
Я жить хочу! Я буду жить!
— Вот так, дорогие мои, — подытожил бодрым голосом Лифанов, — жить будем! Перепишите дома поярче этот текст, фломастером, и повесьте на стену перед глазами. Каждый день прочитывайте — как молитву, как заклинание. И — дневник, дневник и ещё раз дневник! Помните и заветы Порфирия Иванова, о которых я вам говорил, следуйте по возможности им. А уж обливания холодной водой — непременно! И милости прошу в моржи — каждое утро мы собираемся у лодочной станции «Электроприбора».
Леонард Петрович, помимо «Оптималиста», верховодил ещё и в городском клубе моржей, постоянно нас туда зазывал-агитировал. К обливанию я привыкать уже начал, но ныряющим в прорубь или в ледяную апрельскую речку я себя ещё не представлял — подрастерял за многие московско-чернозёмные годы проживания сибирскую закваску. Между прочим, в отрочестве не раз и не два начинал я купальный сезон с дня рождения — 13 апреля, — когда шуга ещё по реке шуршала…
Когда это было!
Напоследок Леонард Петрович продиктовал нам график написания дневников на полгода: сначала — каждый день, потом — через день, после — дважды в неделю, потом — еженедельно и, наконец, — раз в десять дней. Да плюс к этому желательно каждое воскресенье заглядывать в «Оптималист» на традиционные чаепитные посиделки. А уж в праздники — всенепременно. Праздники в клубе о-го-го как проходят — песни, пляски, конкурсы, веселье…