Я всё с готовностью превеликой записывал, запоминал, со всем соглашался. Да у меня и сомнений не возникало. Я уже по первым результатам видел-убеждался: всё, что ни говорит этот уверенный в себе и своих словах человек в роговых очках и с внешностью бухгалтера, всё это — в струю, по делу, толково, вселяет надежду и идёт мне на пользу. Я верил-знал: началась новая жизнь! Остаток дней моих, сколько бы ни определил-оставил их мне Господь, я проживу в своём разуме и свободным.
И я даже не сразу врубился, когда Олег, бородатый и до чрезвычайности молчаливый инженер с ликёроводочного завода, с которым мы до последнего дня не обменялись и тремя словами, догнал меня после прощального занятия уже на углу Кооперативной, дружески тронул за локоть.
— Ну, что, соратник, надо бы отметить окончание курса?
— Как? — глупо ухмыльнулся я. — Мы ж уже тремя самоварами отметили-обмыли — аж в желудке булькает.
— Брось, брось! — махнул Олег рукой. — Маленький, что ли? Айда в «Колос», там, я знаю, пиво после обеда завезли — свежак.
Я всё ещё думал, что парень шутит, подкалывает меня.
— А после пива — дневник писать?
— А ну их к чёрту, дневники эти! Баловство одно.
— Ты это всерьёз? А зачем тогда на занятия ходил?
— Зачем-зачем! Баба запилила вконец — разводом пригрозила. Впрочем, я и сам чуть ограничиться хотел — хочу теперь только пиво да винишко в меру пить. А совсем бросать — шутишь! Я ещё как следует и не напился. Леонард-то наш Петрович во сколько — в пятьдесят восемь завязал? Ну, вот, я доживу до его годов и тогда тоже трезвенником заделаюсь.
Хотел я дурака ему пустить, да поглядел в бараньи упрямые глаза — зачем? Этот человек — самоубийца.
— Что ж — тебе жить. А я, уж поверь, на полном серьёзе в «Оптималист» ходил. Я напился во как, по самое горло. Так что в «Колос» шагай, дружище, один. А мне — налево. Пока!
И я пошёл, заглушая в памяти донкихотский девиз Геннадия Андреевича Шичко: «Спешите делать добро! Вырвался сам — помоги другому! Если не я, то — кто же?»
Нет уж, сам до конца выкарабкаюсь, тогда посмотрим. А то сам без году неделя трезв, а других буду призывать-учить.
Больше всего в жизни я боюсь быть смешным и фарисеем.
Таким уродился.
3
Не скрою, я — подрастерялся-сник, особенно в первые дни.
Раньше время мелькало и истаивало: пока очухаешься утром, пока денег на опохмелку раздобудешь, пока купишь-достанешь чего-нибудь да пока нужную кондицию поднаберёшь — день и растворялся-исчезал в небытие. Теперь же на меня нахлынуло рекой праздное тягучее время.
Первая мысль — надо искать работу. Но, обдумав всё хорошенько, я постановил не суетиться. Денег, правда, оставалось наперечёт, но так как роскошествовать я не намерен, то пока ещё жить можно. А ведь ещё и накатывали сплошные красные майские дни — до поисков ли работы-службы тут?
Я почему-то упорно старался не думать, не вспоминать о роковом срединно-июльском дне, который мог поставить жирно-кровавую точку всем моим планам, намерениям и надеждам. Я как бы собирался жить вечно — в этой своей квартире, свободным, независимым ни от кого…
Но самообманываться оказалось трудновато. Дело в том, что я и раньше, в загульные дни, всегда покупал газеты кипами и даже читал их и просматривал, однако ж в память ничего не западало. Теперь я ещё жаднее набросился на газеты — и центральные, и местные, — стремясь догнать действительность, познать её, понять. Я внимательно просмотрел-изучил все пожелтевшие, накопившиеся в коридорном шкафу, и свежие газеты — волосы мои буквально шевелились, сердце притискивало: такого беспредела в этом мире я просто-напросто не ожидал. Югославия, Чечня, мафия, киллеры, забастовки…
Лицемерить не стану: я, конечно же, не полностью спал-находился под наркозом — знал-слыхивал и про Чечню, и про Югославию, и про непрерывные убийства… Но всё как-то смутно, расплывчато, отстранённо. И теперь меня особенно поразило, что позорная война в Чечне всё так же тянется-идёт, словно бесконечный кровавый телесериал, а бездарный наш пигмей-министр обороны с лицом уголовника вдруг примеряет ни с того ни с сего на погоны богатырско-маршальские звёзды…
Впрочем, тьфу, тьфу и тьфу на эту якобы большую политику и на этих наших доморощенных позорных якобы политиков! Всегда ненавидел и презирал, а теперь — особенно. Куда сильнее прижимало сердце от нескончаемой криминальной хроники. Людей вокруг били, грабили, обворовывали, похищали, насиловали, убивали на каждом углу, повсеместно и без счёта. Я как бы заново пережил смерть Владислава Листьева. Я смутно помнил, как тогда, в марте, я схватил у Михеича взаймы денег и рванул, пьяный, в Москву — хоронить сокурсника. Там тряс перед мусорами из оцепления корочкой Союза журналистов, кричал-убеждал, что учился вместе с Владом, однако ж на кладбище меня так и не пропустили. Побродил я, шатаясь, в неисчислимой толпе вокруг Ваганькова, ни единого знакомого по журфаку лица не встретил (они, как оказалось, прощались с ним в Останкино) и помянул Листьева в горьком пьяном одиночестве на вокзале, чудом избежав тенет патрульной милиции.