Я рванул домой. От меня можно было прикуривать. Дома я, даже не разуваясь, протопал-проследил к столу в комнате, схватил лист бумаги, прыгающими строчками крупно написал-накорябал печатными буквами почти непечатно: «Сука грёбаная! Если ты не прекратишь торговать наркотой — тебе будет худо! Береги детей!.. Бывший наркоман».
Про детей — это у меня толково выскочило: я-то покупателей-детишек имел в виду, а она, конечно, за своих родных забоится. Ведь есть, должны у неё, дряни паскудной, дети быть.
На рынке я подозвал сорванца лет десяти, в застиранной майке, неумытого.
— Мороженое хочешь?
— А то!
— Тогда утри сопли — ты ж мужик! И — слушай: вот эту записку отдашь во-о-он той тёте в белом халате. Сунешь молча в руку и — беги в ту сторону, не сюда. Понял? Обежишь вокруг Дома торговли, а я тебя буду ждать здесь уже с мороженым.
— С каким?
— Ну, это, брат, тебе решать — какое хочешь.
— Ух ты! И шоколадное эскимо в шоколаде можно?
— И шоколадное в шоколаде — нет проблем. Беги.
Мальчишка всё исполнил в точности. Я вручил ему целых два вожделенных эскимо, не спуская глаз с барыги в халате. Она читала-перечитывала послание, согнав улыбку с лица, оглядываясь по сторонам. Женщина даже вскочила со складного стульчика. И тут из универмага вышли два патрульных мента — сержант и рядовой. В тёмно-синей хипповой форме нового образца, в мягких приблатнённых кепи под французов, с пистолетами, дубинками, наручниками, рацией. Наркотница кинулась к ним, что-то защебетала. Сержант слушал, кивал, потом поднёс к губам рацию.
Патрульные ушли, а со стороны отделения милиции, из-за Дома торговли, к лотку уже спешил-поспешал старлей — высокий, сутулый, с громадными сивыми усами. Женщина протянула ему листок с моими каракулями, жарко заобъясняла. Ей то и дело приходилось отмахиваться от покупателей.
Вдруг она, продолжая осматриваться вокруг, уперлась в меня взглядом. Я и стоял-то шагах в пятнадцати. Она мгновенно узнала меня, ойкнула, дёрнула старлея за рукав форменки. Эге! Вот чего я не хотел и не желал — объясняться с легавым. За последние пьяные годы я не раз убеждался: любой разговор с ними заканчивается не в твою пользу. Их, видать, специально этому учат — прикапываться к человеку, доставать его по поводу и без повода.
Я мигом сам себе скомандовал «кру-у-угом!» и попёр сквозь толпу подальше и прочь. Оглянулся: мент, придерживая твёрдую фуражку-аэродром за тулью, поспешал вслед за мной, как жираф по саванне. Я поднажал, протиснулся в двери крытого рынка, проскочил торговый зал, но, вместо того, чтобы выбежать на улицу, тут же свернул налево, в зал коопторга, через второй выход очутился снова в рынке, в цветочных рядах, уже особо не суетясь выбрался опять на базарную площадь, прошагал делово мимо отделения милиции, на улицу Красногвардейскую.
Сердце колотилось. На душе скребли кошки — ободранные и злые. Чёрт-те что! Решил помочь милиции родимой и самому же от неё приходится ноги делать. Или я уже совсем ничего не понимаю в этой жизни, или мир действительно сошёл с рельсов, дебильнулся.
Эх, сейчас бы выпить-хряпнуть, да и унырнуть в спасительный наркоз.
Душа горит!
5
И я выпил…
Крепкого горячего чаю с лимоном. Такой напиток, как узнал я из газет, англичане называют — чаем по-русски. А ещё из газет я узнал, что начальник нашей областной милиции генерал Джейранов обнаглел вконец и окончательно, плевал на всех и вся и на любое мнение общественное с высокой башенки своего особняка-замка. Дело в том, что генерал Джейранов в самом престижном районе города, почти в центре и аккурат напротив хибары многоквартирной моей тёщи по улице Энгельса отгрохал себе дворец по индивидуальному проекту — каменный, в два этажа, с башенками, мезонинами, террасами, флюгерами, банькой и гаражом.
А я всё ходил мимо, думал: кто же это такой шибко нагловатый в Баранове вдруг вылупился? Особняки, впрочем, в последние годы выскакивали-появлялись, как прыщи на щёчках семиклассниц, но всё больше по окраинам, по глухим улочкам, переулкам да тупикам, в пригороде. А тут… Причём, на встрече с журналистами на вопрос о строящемся замке Джейранов невозмутимо отбрехался: на строительство-де он взял ссуду в банке, работяг-строителей будто бы нанимает за свои деньги, документы-бумаги на дом все у него в порядочке.
Что к документам строительным комар даже малярийный носу не подточит — в этом мог сомневаться только последний какой-нибудь кретин в припадке воспалённого слабоумия. И ведь, действительно, никто, судя по всему, не брался доказать, что особняк у главного мента губернии, конечно же, полуворованный, и возводят его от темна до темна да без выходных отнюдь не масоны доморощенные, а совсем даже подневольные каменщики. И меня особенно почему-то бесил наглый выпендрёж архитектуры — башенки, флюгерки, резные карнизики, оконца-иллюминаторы… Гад разъевшийся как бы демонстрировал этим своё гиперпрезрение к нам — нищей обывательской черни.