Сзади громыхнуло-зазвенело стекло. Я влетел в калитку тёщиного дома, юркнул в сад, и тут же за спиной шарахнул-треснул взрыв. Бог мой — словно атомная бомба! Аж уши заложило. Я ещё шибче наддал, перескочил через заборчик в чужие сады-огороды, перевалил через ограду опять на Орлезмеиную и во все лопатки ударил в сторону дома. У меня было в запасе четверть часа — не более…
Только б не встретить патрулей! Только б не встретить!
Вдруг в голове выстучалось в такт бегу: «Бежит поэт — невольник чести!..» Ха-ха — поэт! Это ты, парень, в Москве поэтом был… И сам же на себе крест поставил…
И тут мысли мои оборвались-заиндевели. Навстречу мне по улице мчалась машина. На крыше её вертелась-маячила сине-красная милицейская мигалка.
Вот и всё — копец!..
Глава II. Как я опять самоубился и уже окончательно
1
Да, в Москве, в то вээлкашное время, я ощущал-таки себя литератором — поэтом.
И вообще — какое прекрасное было время! Чего хотя бы съезд писателей России стоит!
Меня, как бывшего журналиста, включили в пресс-группу съезда, ещё несколько наших вээлкашников взяли-пригласили счётчиками — подсчитывать поднятые руки при голосовании. Я находил местечко в первых рядах и, чуть не раскрыв рот, слушал выступления ораторов, освещаемых юпитерами телесъёмщиков и яркими лучами собственной славы. На президиум было вообще больно глазам смотреть. Ну, а уж если серьёзно, то В. П. Астафьева — безусловного и настоящего классика российской словесности — я прямо-таки пожирал глазами. Виктор Петрович в первый день работы съезда, судя по его маетному расхристанному виду, жутко страдал с похмелья, но потом, в последующие дни, прояснел лицом, оживел. Я, в конце концов, не зная, как выразить-излить ему своё горячее почтение и не решаясь подойти в перерыве, напрямую представиться-пообщаться (да кто я такой?!), послал в конце концов ему записку в президиум: «Виктор Петрович! Как хорошо, что Вы есть на свете! Живите, пожалуйста, как можно дольше и не болейте!»
Ребячество, да и только!
Астафьев прочитал записку, усмехнулся, спрятал в карман — подумал, поди, кто из приятелей шуткует. И уж совсем признаться стыдно, но когда мы в мужском туалете театра Советской Армии, где проходил съезд, очутились вдруг с Астафьевым у соседних писсуаров (гальюн был общим для смертных и бессмертных), я чуть не обмер и не описался в штаны. Для Виктора Петровича то было рядовое справление малой нужды, для меня — событие. Я тут же представил-вообразил себе, как в старости буду рассказывать-живописать об этом в мемуарах..
Нет, правда, я почти серьёзен. После «Архипелага ГУЛАГ» меня в последние годы ни одно произведение так не потрясало, как рассказ В. Астафьева «Людочка». Я уж не говорю о том, что взахлёб читал-проглатывал каждую его вещь — «Царь-рыбу», «Последний поклон», «Затеси»… Низкий ему поклон за это!
А ещё от съезда осталось в памяти резкое выступление Леонида Бородина с гневной филиппикой против повсеместного среди писателей пьянства. Возразить что-либо ему было трудно — похмельные и опохмелённые делегаты съезда лишь молча, опуская очи долу, отдувались, добавляя в атмосферу громадного зала новые клубы ядрёного перегара…
Вообще, сейчас, припоминая те дни, московские дни, я поражаюсь: какая всё же насыщенная событиями жизнь бурлила-пенилась. А тогда, порой (особливо, конечно, похмельной порой), существование казалось таким скучным, бытие — тягучим и однообразным. А ведь одни только поездки-путешествия чего стоили! Во главе с мамкой-гувернанткой ВЛК Ниной Аверьяновной Малюковой мы за два года умудрились объездить пол-России на автобусе — Тула с Ясной Поляной, Владимир с Суздалем, Ярославль с Ростовом Великим, Бородинское поле… Особенно запомнилась одна из первых поездок — в тогда ещё Загорск, в Троице-Сергиеву лавру. Толковый гид в клобуке и рясе доходчиво объяснял нам, атеистам-неучам, смысл композиции иконостаса, содержание икон, тонкости архитектуры русских храмов…
А закончилась экскурсия тоже чисто по-русски: в загорском ресторане нас за длинным трапезным столом угощали бесплатным для нас трезвым обедом. Но оказалось, что за свой счёт можно и причаститься. Мигом — кто хотел — скорешились-скинулись. Принесли нам бесовского зелья — начался пир горой.
И вот, до конца дней, видно, не забуду я невольной своей подлянки, вдруг вырвавшейся из тёмных глубин моей души. Напротив меня сидел Костя Рябенький, и я, возбуждённый и уже вздёрнутый в эйфорию вот-вотошним первым глотком, воскликнул, когда водку разливали по чаркам: