— Гляньте-ка, как Костя слюнки сглотнул… Не подавись, Костя!
Все всхохотнули, скривился в улыбке и подшитый Костя, отведя от притягательной бутылки тоскливый взор, а я, довольный своим дебильным остроумием, с молодецким кряком опрокинул первую…
В тот день мы могучей кучкой человек в шесть продлили-продолжили пьянку уже в общаге, я упился до отключки, затем полнедели опохмелялся-выползал из загула. А Костя… Костя вскоре сорвался в пике, очутился в компашке поэта Б. (благо, комната-притон того находилась аккурат супротив Костиной), пил-гулял месяц, пока не загремел с сердечным приступом в больницу — еле-еле выкарабкался…
Чуть позже Костя признавался и утверждал в одном из своих стихотворений:
…Я окружён родным теплом
и упрекать судьбу не вправе:
случалось мне и под кустом,
и в придорожной спать канаве.
Я перенёс судьбы удар,
мне было страшно, одиноко…
Я пропил всё,
но Божий дар
хранил настойчиво и строго.
Все мой оплёвывали путь,
мол, перестал я быть поэтом…
Да, в чём угодно упрекнуть
меня вам можно,
но не в этом!
А уж что касается фирменной профессиональной болезни русских (да и, вероятно, любой другой национальности!) поэтов, то Костя в этом был ох какой дока — все круги прошёл. Он рассказывал, как однажды плавал-жил в беспрерывном запое без одних суток год — ровнёхонько 364 дня.
Мне до Кости было ещё допивать и допивать. Я пока — слава Богу и тьфу, тьфу! — выкарабкивался из штопоров без помощи врачей. Да к тому же у меня, в отличие от Кости, автора двух сборников стихов, члена Союза писателей, — всё ещё было впереди и помимо пьянок надо было пахать и пахать. Я страстно хотел-желал писать-сочинять, до судорог в душе мечтал о первой книге…
Собрал-перепечатал рукопись я мигом, на одном дыхании. Хотя одной рукой тюкать на машинке и занудно, но многие страницы уже и раньше были готовы, дожидались своего часа. Получилось восемь с половиной авторских листов — почти аж двести страничек. У меня, впрочем, набралось бы уже и на толстый полновесный том, но я сам себя беспощадно по-редакторски ограничил-урезал. Я решил стать автором не просто первой книжки, а — хорошей книжки. Назвал я её — «Казнь души».
Отвёз папку Антошкиным домой, остался ночевать у них. Весь вечер проговорили мы с Петром о постороннем — наспех он смотреть не стал. И — правильно. Я знал, что рукопись читать он будет жёстко и придирчиво. Он и от меня, когда давал мне просмотреть свои ещё неопубликованные вещи, требовал — жёстче, беспощаднее править, черкать, придираться.
Месяца полтора я жил как ёжик, у которого игольчатая шкурка вывернулась остриями внутрь. Петру совершенно было некогда: днём вертелся-крутился, строя-создавая на пустом буквально месте издательство, по вечерам до полночи писал-заканчивал свой очередной роман — из жизни барановской деревни Масловки периода крестьянской войны под руководством Антонова.
Я извёлся, но старался не докучать.
Наконец, при очередной встрече на бегу в Доме литераторов Пётр облил-согрел бальзамчиком тёплым душу мою легкоранимую:
— Посмотрел — всё нормально. Замечаний мало. Давай в понедельник подходи в издательство часам к двум — будем договор подписывать.
И — вихрем исчез. Я же, боясь расплескать внутри восторг, вынул деньги, прикинул-рассчитал и затребовал в буфете бутылку шампанского. Уж если это не повод!..
В понедельник я, трезвый, досконально побритый и подтянуто-чопорный, торчал с половины второго в узеньком коленчатом коридорчике «Москвы» — издательство занимало несколько комнатушек старого дома в переулке рядом с Новым Арбатом. Коридорчик загромождали шкафы, сейфы, стулья. Меня беспрестанно толкали деловые озабоченные люди — всё вокруг кипело и бурлило…
Пётр появился в половине четвёртого, когда я уже вконец обалдел от суеты и шума-гама. К нему сразу бросились несколько человек — затормошили, заканючили, завозмущались. Он увидал меня.
— А, ты уже здесь? Подожди!
Он, как медведь облепленный пчёлами, исчез за дверью кабинета, принялся там от просителей отбиваться. Через полчаса, взмокший, но бодро-довольный, выскочил.
— Пойдём, я тебя с твоим редактором сведу.
Редактор моей первой книжки сидел-скучал в угловой комнате, где обитало человек семь. При виде нас он звякнул под столом, задвинул, видно, бутылку. Это оказался невзрачный пожилой человек с белесо-седыми прядками на потной красной лысине, горбом сутулости и угоднически напряжённым взглядом постоянно пьющего человека. От него попахивало свежевыпитым пивом. Он носил потёртый клетчатый пиджачок и странную, весьма фривольную фамилию — Конец. Я представил в сей же момент, как на обложке моего сборника будут красоваться фамилия Неустроев и название «Казнь души», а на последней страничке будет обозначена фамилия редактора — Конец. Любопытное сочетание — концентрированный пессимизм и полный абзац!