Итак, когда я наобмывал удачи и протрезвел, впереди оставалась уже такая малость моего московского времени-житья, что я оторопел. И — заметался. Число вариантов было ограничено — всего четыре. Первый путь — путь Владимира Великославского: всерьёз и прочно, как он с «Литучёбой», связаться с любым журналом или какой-нибудь газетой, понравиться, прийтись ко двору, получить работу в штате, они обеспечат местом пока где-нибудь в общаге, а затем и квартирой. Володе ещё в начале зимы я помогал перевезти вещи в шикарную трёхкомнатную квартиру у метро «Отрадное». ЦК ВЛКСМ — организация могучая, богатая и щедрая, так что Владимир Великославский вызвал семью из Липецка, обустроился-обосновался в новых хоромах и зажил припеваючи москвичом-барином.
Что ж, иногда, против правил, и хорошим людям везёт!
Путь номер два — Николая Шипилова. Он после окончания ВЛК остался в литинститутской ночлежке, жил-обитал полулегально, как бы временно и год, и два… У начальства, ещё, вероятно, чувствующего вину за Николая Рубцова, рука не поднималась выкинуть на улицу талантливого русского писателя. Всё ожидалось, что Коле Шипилову вот-вот кто-то каким-то чудом выбьет-подарит квартиру, хотя по причине хронических запоев он нигде на службе не задерживался. Николай так и женился в общаге, родил-заимел ребёнка, ему всё ж таки со временем дали квартиру, но он вскоре с женой разошёлся-расстался и опять очутился на родимой общежитской койке… Впрочем, это уже случилось позже, после нас…
Путь третий — аспирантура. В случае удачи ещё на три года обеспечивались прописка московская и койко-место.
Ну и, наконец, четвёртая уловка-выход для того, чтобы зацепиться в Москве, извечно-студиозусная — гименейная: найти невесту с жилплощадью и ожениться.
Наступил день, когда я взял банку трёхлитровую пива, заперся в комнате и подытожил все свои размышления-сомнения-выводы. Первой, великославской, дорогой идти уже было поздно: более-менее всерьёз я контачил только с «Литературной Россией», но эта газета всегда была бедна и уже тогда не пользовалась благорасположением властей — прописку, а тем более квартиру пробить-выбить она никак не могла.
Для полулегального обитания в общаге у меня не имелось такой литературной славы, как у Николая Шипилова, и такого бесшабашно-авантюрного характера.
Выход № 4, гименейный, требовал колоссальнейшего напряжения нервов и сил: успеть найти-закадрить кандидатку с квартирой, хотя бы мало-мальски влюбиться, развестись с Леной… Увы, я на такие подвиги уже и по возрасту, да и по темпераменту был неспособен.
Оставалось ринуться-пробиться в аспирантуру. Между прочим, ещё в Баранове Галина Дементьевна Венгерова тянула-приглашала меня в аспирантуру, однако ж я всё мялся-сомневался, откладывал на следующий да на послеследующий год. Вновь долбить иностранный, дурацкую марксистско-ленинскую философию, дебильные решения партсъездов?..
Но теперь и с Ильичём, и с Генриховичем поглуше дела пошли, так что надо решаться. Тем более и прецеденты-примеры уже имелись: рядом с нами жили-поживали аспиранты из бывших вээлкашников, подала уже документы на вучёную жизь и поэтесса Маша Бушуева из нашего призыва.
Короче, я решился и подкатил к Ивану Владимировичу Павлинову: так, мол, и так — жажду шибко учёным стать, литературовьедом.
— А Нойман не будет против? — вдруг огорошил Павлинов.
Он к тому времени вёл наш семинар уже один, а Нойман выскочил в первые замы ректора — на повышение.
— А почему он должен быть против? — поразился я.
И действительно, я никогда не замечал его, скажем так, прохладного отношения ко мне. Разве что отблеск во взгляде порой странноватый улавливал, какой-то морозчиво-льдистый, не весьма приязненный. А особенно после одного случая. Он, Нойман, как-то на семинаре обмолвился: дескать, в старом МХАТе старики руки не подавали человеку, если он позволил себе хотя бы раз употребить в разговоре словечко «жид». Я возьми, да и ляпни, что, мол, тогда они не подали бы руки Гоголю, Достоевскому, Чехову или Розанову, которые, как известно, словом этим пользовались широко…
— Ну, смотрите, — несколько уклончиво сказал И. В. Павлинов, — лично я не против.
И я засел за автореферат будущей диссертации — основного приёмного документа. И хотя можно было подхалтурить, сляпать чёрт-те какую 30-страничную псевдонаучную рукопись на любую тему, а потом, как это делали и будут делать тыщи аспирантов, тему заменить и уже в аспирантуре написать-создать работу по душе и возможностям, — я погрузился в реферат с головой и к середине весны создал по сути диссертацию под названием «Патриотические мотивы в современной русской поэзии». В основе работы лежало, разумеется, творчество Николая Рубцова.