Оставалось перепечатать-оформить в сжатый реферат пунктир содержания диссертации, как вдруг события сорвались с накатанной плоскости спокойно-медлительного бытия и ухнули-понеслись к пропасти бешено и вразнос.
К катастрофе…
3
Для начала в «Современнике» на мои робкие запросы-напоминания вдруг отрезали окончательно: времена изменились, критика не в почёте, доходов не приносит — гуд бай!
«Да верните хоть рукопись!» — возопил я. Искали-шарили по шкафам — как в воду канула.
Не успел я толком растворить в спиртном это горе-обиду, как Володя Великославский, интеллигентно выражаясь, фраппировал меня: прости-извини, голубчик Вадя, но Главный твою статью уже на последнем этапе — в вёрстке номера — ещё раз перечитал и завернул-выкинул, требует дотянуть до уровня, до планки. Чёрт бы побрал этого Главного и его дурацкую планку!
К тому времени «Литучёба» из уникального читабельного журнала для молодых пишущих и читающих всего Советского Союза превратилась в занудливо-эстетское издание для горстки играющих в высоколобость и позёрствующих столичных пижонов. Скукомотина, сплошное фарисейство и словоблудие на темы псевдорусской философии, показушного православия и квасного патриотизма — вот что такое стала эта самая «Литучёба»!
Всё это я высказал-выкрикнул Владимиру и хлопнул дверью. Володя, в свою очередь фраппированный, кричал мне вслед: мол, ты не прав, старик-голубчик!..
Я пил в писательском буфете горькую и сам себя поддерживал: ничего-ничего, вот выйдет сборник в «Москве» — посмотрим!.. Однако ж книжка моя там что-то тоже странно задерживалась. Редактор Конец ходил вечно вполпьяна, полусонной раскорякой, толком ничего не говорил, лишь с охотой угощался пивом да винцом и вяло успокаивал, морща пористый сизый нос:
— Не бери, старик, в голову — выйдет твоя книжка, никуда не денется…
А как же было мне не волноваться и не брать в голову: в «молодой» редакции уже выскочила и первая, и вторая, и восьмая книги, да всё почему-то не мои. Пётр Антошкин, когда я решался потревожить его запросом, вызывал кого-нибудь или звонил по телефону, спрашивал-уточнял — сборник мой всё ещё двигался черепашно по технологической цепочке, но давно уже в типографии, в Твери.
Я даже не выдержал, сел на электричку и помчался в Тверь, там прорвался в типографию, разузнал суть дела и чуть успокоился: рукопись моя, и вправду, находилась в производственном процессе…
Наконец всё же свершилось и космическое событие, вёрстка пришла! Конец выдал мне два экземпляра.
— На вот, читай и за себя, и за редактора.
Господи, да я за кого угодно готов читать-вычитывать! Непосвящённому и невдомёк, каковую степень наслаждения испытывает автор при правке-вычитке гранок первой своей книги. Если бы я был какой-нибудь Эдичка Лимонов, я сравнил бы это со сплошным и неизбывным гипероргазмом…
Ждать-надеяться стало легче. Я даже взял, да и состряпал загодя, прогневив Бога, списочек кандидатов на награждение первой книжкой Вадима Неустроева с дарственной надписью.
В середине мая вдруг позвонила Лена:
— Я собираюсь в Москву на пару дней… Нельзя ли у тебя переночевать?
— Отчего же нельзя? Можно!
Сердце у меня почему-то слегка притиснуло, дыхание участилось.
Она приехала. Я встретил её в половине шестого утра на Павелецком, перекантовавшись ночь на вокзальной скамье. Без цветов, правда, но зато почти трезвым. Так, для настроения и поддержания сил коньячок пригубливал из стограммовых мерзавчиков. Всего три и одолел за ночь.
Дома же, в комнате 714, на столе нас дожидались шампанское полусухое и красавец «Белый аист». Водку давали уже по талонам, а эти — дорогие и благородные — напитки ещё удавалось по случаю, когда выбрасывали, урвать с давкой-толкотнёй и за немыслимую цену.
Пускай об алкоголе говорят с отвращением, горечью, ненавистью, злобой, презрением, со слезами и проклятиями — я и сам от всего сердца могу обозвать его вдоль и поперёк, но всё же одно несомненное достоинство у зелена вина, увы, есть-имеется: оно, как керосин ржавчину, вмиг растворяет-съедает без остатка натянутость и неловкость общения первых минут незнакомых или подзабывших друг друга людей.
Уже через полчаса мы с Леной жарко и вкусно целовались, а вскоре я, пуская слюни, уже клялся-убеждал, что обязуюсь, будучи аспирантом, наезжать домой в Баранов через день да каждый день…
Новость об аспирантуре Лену удивила и — это я заметил — не весьма обрадовала. Но я, ещё борясь с полусухим игристым и терпким обволакивающим «Аистом», от аспирантуры, Николая Рубцова и Ивана Владимировича Павлинова всё же не отрекался.