Ну и ну!
Я помнил, как за год до этого на пленуме писателей столицы в Большом зале ЦДЛ, где избирали главного редактора нового издательства, Антошкин, с которым мы сидели рядом, закричал ура и кинулся поздравлять-обнимать Бадылкина, когда тот победил своих двух конкурентов при голосовании. Я этого грузного, рано полысевшего человека с нелепо свисающими от блестящей тонзуры до самых плеч жидкими прядками раньше знал лишь заочно — по его первой книжке, о которой дружным хором прошумели критики. К слову, он тоже стал одним из героев (рядом с Павлиновым) статьи Игоря Дедкова о «лирическом тумане». Проза его мне, как и Дедкову, не глянулась — позёрство, выспренность, манерность, заумь. К тому же, человек этот был абсолютно непьющий, так что интереса у меня не вызывал, а, наоборот, как и все трезвенники в то время, вызывал он у меня настороженность. «С таким здоровьем и — не пить?!», — как сказал бы знаменитый прохиндей Остап Бендер.
Потом, уже в стенах «Москвы», я с ним здоровался по привычке воспитанности, он всегда с задержкой, как бы выходя из задумчивости или поэтических грёз, барственно отвечал. Антошкин с Бадылкиным жили-общались в издательстве, как я видел пару раз, душа в душу, без напряга. Я знал со слов Петра, что главный редактор выразил недоумение и недовольство, узрев в плане книжку какого-то Неустроева. Однажды он приостановился при нашей встрече в коридоре издательства.
— Скажите, это вы — Неустроев?
— Да, я — Неустроев, — вежливо подтвердил я.
— Вы в Москве живёте?
Я чуть по привычке не ляпнул: мол — в Баранове, но вовремя спохватился:
— В Москве.
— На какой улице?
— Добролюбова.
Это начинало походить на допрос. Притом мне приходилось как бы и оправдываться, хотя я не был ни в чём виноват. Да, формально «Москва» — издательство московских писателей. Но у меня, действительно, в паспорте стояла — пусть и временная — московская прописка. Так что я спокойно выдержал инквизиторский взгляд Бадылкина и продолжал потом при встречах с ним корректно здороваться…
Во вторник на семинаре уже Иван Владимирович Павлинов, глава московской писательской организации, порассуждал вслух о скандале в «Москве», о том, как штурмуют его то сторонники директора издательства, то приверженцы главного редактора. Конфликт там разгорался пошибче, чем в Нагорном Карабахе. Я ещё пару раз попробовал пробиться к Петру — бесполезно: или нет его, или занят. Признаться, я обижался всё более и температуристее. Увы, каждый из нас на жизнь окружающую глядит-посматривает со своей колокольни. Обида моя пухла-росла атомным грибом. И даже не столько на то, что моя Судьба совершенно им забылась-игнорируется, сколько на то, что он отодвинул меня, как бы напрочь забыл. Что же это такое? Мы же друзья-товарищи, в конце концов! Если бы у меня какая катавасия случилась-произошла, я же бы к первому к Петру бросился, к другу — за помощью-поддержкой хотя бы моральной…
Попробовал опять позвонить домой: может — подъехать? Татьяна порыв утишила: Петя болен, глотает нитроглицерин — ему покой нужен…
Я насупился и оскорбился вконец. Решил замолчать и устраниться совсем. Не мельтешить: не хочет меня знать — не надо! У нас, барановских, собственная гордость, смотрим на московских свысока. Решил: пока сам, первый, не вспомнит обо мне…
Но обстоятельства прижимали. Последний экзамен уже замаячил на горизонте. На доске объявлений в общаге вывесили указ: до такого-то числа сдать документы на выписку. И я, сжав зубы и приструнив гордыню, отправился в «Москву». Решил-постановил: зайду-пробьюсь к Антошкину, сухо скажу, дескать, извините, Пётр Фёдорович, у вас свои, глобальные, дела, но уделите и мне минуту — что там и как всё же с редакторством? Выписываться мне или нет из общежития?..
Пётр был на месте, за своим столом. Когда вышел очередной посетитель, я вошёл. В кабинете мельтешили ещё какие-то люди, решали дела-вопросы с сидящим тут же коммерческим директором. Я подошёл к Петру, поздоровался, поставил дипломат на пол, протянул заранее приготовленный листок с программой газеты «Почитаем?» и начал говорить.
Как вдруг он, приняв подрагивающей рукой листок, но не обращая на него внимания, странно и как-то дико глянул на меня снизу вверх, покривил губы в язвительно-больной усмешке и выдал:
— А ты рано решил, что я проиграл!
— Что-о? В каком смысле?!
Он ещё более скривился, слегка побледнел.
— Мне Поносьян сказал, что ты тоже письмо против меня подписал!
Я чуть не сел на пол. С того момента я теперь точно представляю-понимаю абстрактное выражение — не укладывается в голове.
Пётр смотрел на меня больным взглядом, а я на него ещё более сумасшедше. В мозгах зашумело, словно шарахнули меня милицейской дубинкой по башке. Я не мог даже ничего вымолвить, лишь раскрывал и закрывал, как карась на берегу, рот.