Сцена длилась уже секунд двадцать.
Я выхватил злополучный свой листок с нелепой программой, скомкал его, подхватил кейс, развернулся и ринулся из кабинета. Мне словно по глазам кипятком плеснули, лицо горело от обиды и гнева. В мозгу стучало молотком: «Поносьян! Поносьян!» Это был зам главного редактора и, как я знал, близкий приятель Антошкина, редактор одной из его книг, незадолго до того вышедшей в «Совписе». Пётр его и перетащил в «Москву» с повышением, он же меня и познакомил с этим надменным и презрительным, как большинство кавказцев, плотненьким бородачом. Но я с ним не сошёлся: каюсь, с армейской ещё юности недолюбливаю я армяшек — в казарме представители этого кавказского племени давали нам, славянам, прикурить. С Поносьяном я общался-разговаривал пару раз всего по поводу Чейза — теперь он должен был выходить в «Москве», и мы переписывали договор.
Я кинулся в кабинет Поносьяна, но того на месте не оказалось. Проклятая чурка, поносная тварь! В честь чего это вздумалось ему клеветать на меня?..
Что делать, я не знал. Ринулся в общагу. Бежал через Садовое до метро, как в чаду, по эскалатору через две ступеньки, до троллейбусной остановки сломя голову…
Дома, в своей комнате, отбросив дипломат, я схватился за машинку, кое-как вправил лист в каретку, но рука единственная за ярым потоком мыслей не поспевала, выскакивали сплошные опечатки. Тогда я начал письмо вновь, авторучкой. Строки сами рвались-вязались из-под шарика:
Пётр!
Сегодня ты не то что ошеломил-оглушил меня, ты меня тяжко оскорбил. Бог тебе судья! Хотя, видимо, виноват отчасти в этом и я, не настаивая все эти дни на встрече, даже избегая тебя, вместо того, чтобы поговорить. Сегодня я не смог и не стал сразу объясняться. Побежал к Поносьяну — его не было.
Это недоразумение (мягко сказано!) началось лично для меня с разговоров о моём редакторстве в новой газете. Как помнишь, вначале я наотрез отказался. Ты меня переубеждал, говорил о будущем моём и т. п. Я буквально две ночи не спал: я не хочу быть руководителем-начальником, я боюсь, что не потяну, у меня были уже другие планы… Наконец — решился. Целый день я бился над программой газеты, отпечатал. Прибежал к тебе, а меня как обухом по голове: Антошкин уехал на неделю в Польшу. Не знаю, что и думать. Почему ничего не сказал?
И вот дня через три я впервые услышал об этих событиях: один наш парень из общежитских, зная о наших с тобой отношениях, сказал мне, что сидел сейчас в ЦДЛ за одним столиком с Павлиновым и другим писательским начальником московским, и что они говорили-обсуждали — пора, дескать, снимать Антошкина с работы. Я даже не поверил (тем более, что парень этот был пьян), но потом второй наш вээлкашник, близкий к секретарям, подтвердил, что «Антошкина собираются разбирать на секретариате». Всё равно не верилось, так как для меня, со стороны (а я именно — со стороны), в «Москве» все работали весело, дружно и без проблем.
И вот в воскресенье я спрашиваю Андрея Коновко: приехал? Он говорит: приехал, я ему звонил, он в очень плохом настроении и ты ему лучше не звони. Но я всё же позвонил. И меня опять как обухом: Пётр ещё не приехал. Тут уж я вообще перестал что-либо понимать. И, конечно, — обидно.
В последующие дни Андрей всё время настоятельно просил меня не лезть к тебе, дескать, тебе сейчас не до меня. Что ж, и это было обидно. Чёрт с ними, с моими проблемами, но я же считал нас друзьями, а в трудную минуту друг должен быть рядом. И уж окончательно меня доконало то, что когда я приходил дважды в «Москву»и пытался с тобой говорить — ты от меня попросту отмахивался.
И вот сегодняшний дикий случай. Ни о каком письме я вообще даже не слышал. На семинарах Павлинов заводил разговор о разбирательствах с «Москвой», и из его рассказов я понял так, что к нему пришла делегация от коллектива «Москвы» и устно заявила о несогласии работать с директором.
В «Москве» я общался только с тобой и Концом. С Поносьяном же мы только здоровались и только по поводу с/с Чейза говорили раза два. Никаких писем я с Поносьяном не подписывал. Тем более, что, ещё только вступая в литературу, я дал себе клятву — никогда и никаких писем коллективных не подписывать!
И ещё пару слов вот о чём. Все пять лет нашего с тобой знакомства был-ощущался в наших отношениях весьма неприятный штришок: я подспудно всегда боялся, что ты выступаешь в роли благодетеля, а я в роли прихлебателя — ведь внешне, со стороны, это так и выглядело. Поэтому любое маломальское проявление высокомерия с твоей стороны резко меня царапало. Сегодняшней фразой («А ты рано решил, что я проиграл!») ты подтвердил мои опасения: оказывается, ты так и думал, что я прилаживаюсь к тебе, ищу выгоду, прихлебаю. Что ж, если ты всерьёз считаешь, что я способен подписать какое-то подмётное письмо, что я двурушник, негодяй, подлец и гнусный прихлебатель — то ты сам совершаешь этим подлость.