Само собой, теперь ни о каких приятельских и тем более дружеских отношениях между нами не может быть и речи, но точки над i в этой истории расставить нужно. Для этого я требую: 1) очной ставки с Поносьяном, 2) чтобы и ты, и я своими глазами посмотрели то письмо. Подпись мою ты, я надеюсь, знаешь.
И я расписался — В. Неустроев.
Закончив, я понял, что прочитать-разобрать это невозможно. Взялся перепечатывать. Потом всё же решил: пусть рукописное читает-расшифровывает — хотя бы по почерку поймёт, до чего меня довёл…
Тут дверь распахнулась и заглянул ко мне за какой-то надобностью сосед Бигельдин. Не успел он толком слово молвить, как я вскочил и начал выталкивать его, пытаясь сказать: «Потом! Потом!» Но из горла вырвались вдруг всхлипы, и я, едва захлопнув за всегда по-азиатски невозмутимым, но в тот момент явно обалдевшим казахом дверь, позорно и по-детски захлюпал носом — нервы вконец сдали-сорвались…
С письмом в кармане я опять помчался в центр города, в издательство. Там мне сказали, что Антошкин на секретариате в правлении — очередная разборка. Побежал туда. Дожидался часа полтора. Увидел. Бросился, протянул письмо. Он, распаренный как после бани, глянул коброй.
— Меня, Вадя, уже столько раз предавали — не ты первый!
— Ты возьми, возьми, прочитай — потом скажешь! — вскрикнул я сорвавшимся голосом.
Он взял…
А сейчас я сознаюсь, хотя мне ужасно даже перед самим собой стыдно: да, я до самой глубокой ночи лежал-валялся в своей комнате на кровати поверх покрывала и на каждый звук шагов в коридоре вспархивал. Я ждал. Я почти уверен был: вот сейчас, вот-вот примчится Пётр, кинется мне в объятия, скажет: «Прости, друг! Я совсем с ума сошёл!..» Мы, может быть, даже заплачем-зарыдаем. А потом раздобудем в шинке бутылочку и так славно разопьём, зальём-утопим в спиртном дурацкую размолвку. Я даже загоношился было загодя сбегать к вьетнамцам в рабочую общагу напротив — за примирительной поллитрой, но побоялся пропустить приход Петра…
А стукнуло мне, дураку, уже тридцать восемь, но я всё ещё был в душе пацаном и верил наивно в убедительную и чудодейственную силу излитых на бумагу чувств и мыслей.
Я всё ещё верил в силу Слова…
5
Уже на следующий день я чуть остыл и горько пожалел о письме — в подобных ситуациях оправдываться глупо и подло!
Объяснил я сам себе поведение Антошкина так: среди обвинений в его адрес одно из главных, вероятно, — вмешивается в творческий процесс, самовольно ставит в план рукописи своих знакомых и друзей. Видимо, и конкретно уели: вот, мол, сунул-застолбил какого-то Неустроева. Теперь Петру надо мою книгу зарубить-выкинуть, да к тому же и с газетой, редакторством моим всё горит синим пламенем — вот ему и стыдно передо мной, совесть всё ж таки есть. Поэтому он и создал-сотворил надуманный инцидент, специально со мной рассорился: есть на свете такая тонкая и хитрая штуковина — цинизм стыда. И если это так, это — гнусность! И вообще, он сошёл с ума! Всё, чёрт с ним и с «Москвой»! И вообще — с Москвой!
Сердце дороже…
Я лишь, для полного успокоения своей совести, пришёл к Павлинову в правление и попросил показать мне то фискальное письмо — а вдруг кто-нибудь и зачем-нибудь подпись мою подделал? Иван Владимирович удивился: «Никакой там вашей подписи нет — вы-то с какого припёку?» Достал телегу из стола, показал: были там и неразборчивые подписи, но ни единая даже не начиналась с буквы «Н». И что меня особенно поразило: одной из первых стояла чёткая расписочка как раз Поносьяна. Сам чёрт ногу сломит! А я-то думал, что армяшка этот на стороне Петра и оговорил меня, обгадил из дружбы к нему…
Да ну их! Пускай сами разбираются в своих грязных и малоинтеллигентных игрищах…
На выходе из кабинета Павлинова я столкнулся с Антошкиным. Он как-то странно улыбнулся — не зло, даже искательно, — сделал шаг навстречу, хотел что-то сказать. Я, похмельно злой и взъерошенный, не останавливаясь, бросил-отрезал:
— Ты хоть посмотри письмо-то — там даже фальшивой моей подписи нет!
Больше мы с ним не виделись…
6
Как я уехал из Москвы — не помню.
Очнулся уже посреди глубокой ночи на верхней плацкарте. Меня трясло вместе с вагоном и мутило изнутри. Я вдруг трезво и с ужасом себя спросил: «Парень, а зачем и куда ты едешь, а?.. Не лучше ли сразу на ближайшей станции выйти и подсунуться под колёса поезда?..»