Я понял окончательно и всерьёз: это — самоубийство!
Глава III. Как я стал альфонсом
1
Был в пору моей юности популярным слащавенький фильмец Андрея Михалкова-Кончаловского «Романс о влюблённых». Там, когда умерла в сердце героя любовь, цветная плёнка сменилась на чёрно-белую. Приём такой — киношный. Вот и моя жизнь после того, как отрыгнула-выплюнула меня Москва, стала чёрно-белой, тусклой и беспроглядной.
Сперва, правда, Лена мне обрадовалась, чуть согрела объятиями да поцелуями. Иринка — ей исполнилось-сравнялось как раз четыре — привязываться уже ко мне начала: лопочет ласково по-своему, на колени просится, ни на шаг, когда дома, не отстаёт. Правда, я, признаться, напряжённо себя с ней чувствовал. В лице её я проглядывал чужие, ненавистные мне черты, в её не по возрасту поразительной длинноногости явно проявлялась не наша, совсем не неустроевская порода. Девчонка, вскоре почуяв мою зажатость, отчуждённость, морозовость, — отстранилась-откачнулась от меня, посматривала, широко раскрыв глазёнки, из угла, всё как бы ожидая: вот-вот я её кликну, подзову, вздумаю с ней поиграть-пообщаться.
Уже вскоре мы с Леной с ужасом и тоской убедились, какую жуткую, какую нелепую ошибку совершили мы, соединившись вновь. Боже мой, ведь ни единого уголёчка горячего, светящегося не сохранилось, не осталось в нашем семейном очаге. Пыл-жар телесный прошёл-кончился и начались-потекли пыточные удушливые будни, полные раздражения, злобы и взаимных обид.
К тому же, как ни смешно и нелепо это звучит, я стал вдруг безработным. Да, тем самым безработным, о каковых знал-слыхивал по фильмам, книжкам, радио, газетам и ТВ. Лену особенно бесило потом то, что я в первые же дни по возвращении отказался от места в «Барановской» тогда ещё «правде». Завотделом культуры Иван Иванович Пшеничников, с которым я сотрудничал много лет, публикуя через него статьи-рецензии, предложил пойти к нему в отдел корреспондентом. Года за три до этого я бы запрыгал от радости, а тут лишь уклончиво, боясь обидеть весьма обидчивого Ивана Ивановича резким отказом, обещал подумать.
Во-первых, я знал-чувствовал: газетная рутина, каждодневные плановые строки, вымучивание хвалебных опусов о культпросветработе — всё это придушит творческие порывы, усмирит их напрочь. А я всё же не совсем ещё крест на поэзии и литературоведении поставил. Во-вторых же, в Баранове затевалось, как я уже знал, новое издательство при писательской организации, и я был уверен и даже самоуверен: лучшего, чем аз грешный, редактора им не найти. Выпускники Высших литературных курсов обыкновенно и устраивались в журналы да издательства.
Вскоре издательство и возникло, с каким-то колхозно-совхозным названием — «Светлая жизнь». У истоков его плечом к плечу и животами в ряд встали маститые барановские прозаики Карасин, Савченко, а также сатирик и детский поэт Дьяков. Однако ж очень быстро выяснилось-прояснилось: новоявленные издатели о редактуре и её роли в издательском деле понятие имеют весьма расплывчатое. Они быстренько поделили между собой портфели директора, коммерческого директора и главного редактора и устроили себе светлую жизнь — принялись издавать себя с аппетитом и безостановочно.
Тогда я сунулся было к писателю Алевтинину, уже открывшему как малое предприятие от антошкинского издательства «Москва» свой торгово-издательский «Книжный трактир»: не нужен ли, мол, грамотный редактор на подмогу? Алевтинин лишь добродушно усмехнулся в бороду моей наивности:
— Да ты што, Вадя! Мой «Книжный трактир» — издательство семейное. У меня, чай, в редакторах-то по очереди и жинка, и сынка, и сноха, и тёща сына, и бабушка жены. С какой же стати я деньгу на сторону отдавать стану? Вот занять тебе деньжат чуток могу — сколечко?..
Как выражается молодёжь — полный облом. Самое поразительное, что и хозяин «Книжного трактира», и «светложизневцы» искренне никак в толк взять не могли, почему их печатно-беллетристическая продукция расходится туго и зачастую вызывает едкие смешки грамотных начитанных людей. А как же тем не усмехаться, ежели в книжках, испечённых на скорую руку, сплошь и рядом встречались фразы типа: «Он упал навзничь и разбил лоб свой до кровей». Или: «Она одела пальто, набула обутки и не спеша поплелась пешком эффективной походкой юной девушки, стремясь пошибче и побыстрей отодвинуться отсюда прочь»…
— Мужики! Товарищи писатели, — уговаривал-доказывал я в иную подхмелённую минуту, — нельзя же так безбожно великий и могучий насиловать! «Навзничь», это же — на спину. «Свой» — здесь абсолютно лишнее. А слово «кровь» во множественном числе допустимо только в словосочетаниях типа «хороших кровей» и никогда больше.